Чтение онлайн

Фрэнк сорвался с места. В три прыжка он подлетел к двери и распахнул ее. Разбухшее дерево с визгом проехало по старому полу.

— Какого черта? — сказал он резко. — Какого черта вы тут делаете? Папа! Перестань! Документы хрупкие!

Грэм повернулся к сыну как раз тогда, когда тот ринулся к нему через комнату.

— Пора, мальчик, — сказал он. — Я уже все рассказал. Ты знаешь, что теперь надо делать.

— Ты с ума сошел? — набросился на него Фрэнк. — Оставь вещи в покое!

Он взял отца за руку и попытался отвести его на шаг назад. Но тот вырвался.

— Нет! Мы перед ними в долгу. Этот долг надо заплатить, и я это сделаю. Я выжил, Фрэнк. Трое погибли, а я все еще жив. Я прожил все годы, которые могли бы прожить и они. Сейчас у них могли быть внуки, Фрэнк. Правнуки. Но все пошло прахом из-за какого-то трусливого негодяя, который так ни за что и не ответил. Ты понял, сын? Кое-кому пора платить.

Он вырывался из рук Фрэнка, словно подросток, стремящийся избежать наказания, но без юношеского проворства. Фрэнку не хотелось проявлять жестокость, ведь отец был слаб. Однако из-за этого контролировать его поступки становилось еще труднее.

Рыжеволосая женщина сказала:

— По-моему, он принимает нас за журналистов. Мы пытались ему объяснить… вообще-то мы пришли поговорить с вами.

— Оставьте нас, — бросил он ей через плечо и смягчил приказ, добавив: — На одну минуту. Пожалуйста.

Ривер и его рыжая спутница вышли из коттеджа. Фрэнк подождал, пока они скроются за дверью. Тогда он оттащил отца от шкафа и захлопнул ящик, ругнувшись сквозь зубы:

— Дурак старый.

Это привлекло внимание Грэма. Фрэнк редко ругался, а на отца — никогда. Его преданность старику, сближавшая их общая страсть к истории и прожитая бок о бок жизнь помогали ему спокойно и беззлобно воспринимать все проявления отцовского упрямства. Но сегодняшнее происшествие выходило далеко за пределы того, что Фрэнк способен был стерпеть. Словно плотина, которую он старательно сооружал два последних месяца, рухнула у него внутри, и он разразился такими ругательствами, о существовании которых в своем словаре даже и не подозревал.

Услышав их, Грэм съежился. Его плечи поникли, руки повисли вдоль тела, а мутные глаза за толстыми стеклами очков налились горькими слезами.

— Я же хотел… — Его щетинистый подбородок задрожал. — Я не хотел ничего плохого.

Фрэнк сознательно изгнал из своего сердца всякую жалость.

— Папа, послушай меня, — начал он. — Эти двое — не журналисты. Понимаешь? Не журналисты. Мужчина… Он…

Господи, как ему объяснить? И надо ли вообще что-нибудь объяснять?

— А женщина…

Но он и сам не знал, кто она. Ему показалось, что он видел ее на похоронах Ги, но что она делала на мельнице… да еще с братом этой Ривер… Это нужно было выяснить, причем немедленно.

Грэм смотрел на него в полном недоумении.

— Они сказали… Они пришли за… — И, тут же забыв, что он пытался сказать, Грэм схватил Фрэнка за плечо и закричал: — Пора, Фрэнк! Со дня на день меня не станет. А ведь я единственный, кто еще остался. Ты меня понимаешь, правда? Ну скажи мне, что понимаешь. Скажи мне, что ты знаешь. И раз музея у нас не будет… — Его хватка оказалась куда крепче, чем Фрэнк мог представить. — Фрэнки, я не могу допустить, что они умерли напрасно.

Эти слова причинили Фрэнку такую боль, словно они, как копье, поразили не только его тело, но и дух.

— Папа, ради бога…

Он не смог закончить, притянул отца к себе и крепко его обнял. Грэм всхлипнул у сына на плече.

Фрэнку хотелось плакать вместе с ним, но у него не было слез. Но даже если бы их накопился внутри его целый колодец, он не мог позволить им перелиться через край.

— Я должен сделать это, Фрэнки, — скулил отец. — Это важно, очень.

— Я знаю.

— Тогда…

Грэм отошел от сына на один шаг и промокнул слезы обшлагом своего твидового рукава.

Фрэнк обнял отца за плечи и сказал:

— Поговорим об этом позже, папа. Мы что-нибудь придумаем.

Он подтолкнул отца к двери, и Грэм, не увидев «журналистов», которые предусмотрительно скрылись из виду, притворился, будто забыл об их появлении, а возможно, так оно и было на самом деле. Фрэнк отвел его назад в их собственный коттедж, дверь которого все еще была нараспашку.

Грэм повис у него на плече, когда Фрэнк повернул его к удобному креслу спиной. Его голова поникла, словно внезапно отяжелела, а очки сползли на кончик носа.

— Что-то я себя неважно чувствую, парень, — прошептал он. — Надо, наверное, вздремнуть.

— Ты перетрудился, — сказал отцу Фрэнк. — Я больше не буду оставлять тебя одного.

— Я же не младенец, который пачкает пеленки, Фрэнк.

— Нет. Но если я не буду тебя стеречь, ты опять затеешь что-нибудь нехорошее. Тебя ведь не согнуть, ты как старая подметка, пап.

Грэм улыбнулся такому сравнению, и Фрэнк вручил ему пульт от телевизора.

— Ты сможешь посидеть здесь минут пять, ни во что не вляпываясь? — спросил он отца добродушно. — А я пойду разберусь, что там к чему. — И он кивнул головой на окно гостиной, подразумевая двор за ним.

Убедившись, что отец снова захвачен происходящим по телевизору, Фрэнк разыскал Ривера и его рыжую спутницу. Они стояли возле ободранных раскладных стульев на заросшей лужайке за коттеджем. Похоже, между ними шел какой-то спор. Увидев Фрэнка, они умолкли.

Ривер представил спутницу как подругу сестры. Ее звали Дебора Сент-Джеймс, и она с мужем приехала из Лондона, чтобы помочь Чайне.

— Ее муж занимается такими вещами постоянно, — сказал Ривер.

Фрэнка в тот момент беспокоил только отец, он не хотел оставлять его одного надолго, боясь, как бы тот снова не набедокурил, поэтому ответил на представление вежливо, но кратко:

— Чем я могу вам помочь?

Оба заговорили одновременно. Он понял, что обязан их визитом кольцу, как-то связанному с годами оккупации. Об этом говорили надпись на немецком языке, дата и необычное изображение черепа со скрещенными костями.