Чтение онлайн

Паника среди крыс усилилась. Еще несколько животных попытались перебраться на нос, но мужчина, уже совладав с огнетушителем, умело отсек им путь к отступлению. У невысокого борта на корме образовался крысиный клубок, издававший однородный жалобный стон. Но вдруг раздался все перекрывший визг: одна крыса впилась в загривок другой, и это послужило сигналом. Крысы завизжали и начали, прокладывая себе путь укусами, карабкаться друг на друга в надежде перевалить через борт и уберечься от жестких струй, которыми их поливал мужчина. Те, кому удавалось взобраться на борт, замирали и пытались повернуть назад, но уже напирали следующие за ними, толкали их в бока и спины, чтобы через миг самим задержаться на узкой кромке и тут же полететь в нашпигованную солнечными бликами воду.

— Прямо как человеки, — констатировал мужчина.

Огнетушитель фыркнул последний раз и иссяк. Но все уже было кончено: у борта осталось лишь несколько помятых, искусанных, покрытых пеной животных. Мужчина метнулся к противоположному окну и оценил обстановку: на носу было с десяток крыс.

— Пожалуй, обойдемся без каннибала, — произнес он загадочную фразу, облачился в сапога и плащ-палатку, взял обрезок трубы и вышел наружу. Тут же из-за двери послышался его вскрик, раздались два глухих удара, и мужчина сказал: — Притаилась, гадина, в мертвом пространстве. Не углядел из окна.

Затем он показался на фоне серебристо-голубой декорации, сделал несколько решительных шагов к корме, сметая полами плащ-палатки холмики желтоватой пены, и стал наносить удары. Орудуя все той же трубой, он перекинул трупики через борт и отрапортовал Аверину, смотрящему из будки:

— Здесь все! А на носу потруднее будет. Там они полные сил, пеной не политые. Не прокусят? — спросил он, словно советуясь, уставясь на носки своих сапог. — Не прокусят! — сам же и ответил, но будто бы и не совеем сам, а еще и ретранслируя мнение Аверина. — А может, ты тоже хочешь развлечься? Так и скажи. Нет? Как угодно. Тогда я пошел. Только плащ на крючки застегну, чтобы какая тварь под него не запрыгнула.

Проходя мимо окошка-иллюминатора, он заглянул в будку, растянув в улыбке щеки, и вскоре уже размахивал трубой на носу. И здесь большинство крыс, пытаясь спастись, угодили в воду, но трем из них в броуновских столкновениях рыжеватых тел выпал иной жребий — прижатые к борту, словно поняв, что терять больше нечего, они развернулись и бросились на своего убийцу. Мужчина не ожидал этого и, когда крыса в слепом прыжке ударилась о его колено, шарахнулся и выронил трубу. Потеряв оружие, он стал нелепо размахивать ногами и поддел-таки одну крысу — перекувыркнувшись, она шлепнулась за борт, — но две другие оказались у него за спиной. Обреченные звери как будто почуяли его растерянность и не побежали на корму, а стали заходить с двух сторон, как на заправской охоте. Они шли медленно, прижимаясь животами к доскам палубы, ощерив пасти с частыми мелкими зубами.

— Каннибалы, каннибалы! — в ужасе вскрикнул мужчина — Помоги же, помоги!

Пятясь, он наступил на мертвую крысу, поскользнулся и упал навзничь. Крысы, казалось, только этого и ждали. Они тотчас кинулись на него, стараясь добраться до незащищенного лица, но мужчина успел перевернуться на бок и одну подмял под себя. Другая почти добралась до горла, желтые зубы клацнули, содрав кожу с кадыка, когда какая-то сила оторвала ее от мужчины и швырнула в сторону. Мужчина вскочил, диким взглядом обвел сияющее голубое пространство и, увидев, что у ног зашевелилась полупридушенная крыса, принялся сосредоточенно ее топтать. А рядом с ним стоял Аверин и недоуменно разглядывал свою сложенную ковшиком ладонь с зажатыми между пальцами рыжеватыми крысиными волосками.

Наконец мужчина оставил раздавленный трупик в покое, подтянул брюки и, подняв ногу, принялся счищать краем подошвы одного сапога крысиные внутренности, налипшие на голенище другого.

— Молодец! — похвалил он Аверина, не отрываясь от этого занятия. — Молодец, молодец... спасибо тебе! — Он потащил Аверина в будку, сноровисто нырнул в люк и уже снизу, из темноты, крикнул: — Так их, гадов! Так их, так их!

Лишь теперь Аверин разжал, растопырил пальцы, и рыжие волоски провалились между ними и пропали в темной глотке люка. Внизу было темно, но не настолько, чтобы не разглядеть, как мужчина возится рядом с бочкой, пристраивая у ее основания птичью клетку. Он несколько раз ударил по клетке кулаком, потом надавил на нее так, будто хотел смять проволоку. Раздался щелчок. Мужчина перевел дух, подергал клетку и, убедившись, что она прочно соединена с бочкой, потянул вверх ближнюю к бочке ее стенку. То же он проделал с заслонкой, бывшей на бочке в том месте, где к ней приникла клетка. Затем мужчина выпрямился, наклонил бочку и пинал ее ногами до тех пор, пока в клетку не вывалился шевелящийся ком, заполнивший собой почти весь ее объем. Клетка тут же была отсоединена от бочки. Мужчина взял ее за кольцо и полез навстречу солнцу.

Ком оказался большой серо-коричневой крысой. Когда мужчина поставил клетку на пол, она с трудом развернулась и уставилась на Аверина темными пуговичками глаз. Ей было невероятно тесно в этой маленькой попугаячьей клетке, которую к тому же пересекали две перекладинки, а из боковой стенки торчали пластмассовые стебельки с чашечками для корма и воды. Перекладинки заставляли крысу пригибаться, а чашечки не позволяли ей устроиться на полу; она перебирала лапками и то приподнималась, выгибая спину колесом, то, наоборот, пыталась распластаться внизу и втиснуть брюхо между чашечками. Длинный в чешуйках хвост высунулся между прутьями. Мужчина что-то пробормотал и вдруг резко наступил на него. Крыса пискнула и рванулась, клетка заходила ходуном и опрокинулась. Мужчина подмигнул Аверину... И тут все переменилось. Мужчина бросил случайный взгляд в окно, замер и в одно мгновение забыл о крысе.

Несколько минут он, не мигая, смотрел куда-то вдаль, пока из глаз у него не потекли слезы. Он поморщился, провел по лицу ладонью; рука по мере того, как ползла по щеке, напрягалась, сжималась в кулак и наконец сорвалась, ударила по раме так, что затряслась вся будка.

— А-а-а-ых! — издал мужчина вопль, обращаясь к океану; и обернулся к Аверину: — Что уставился? Я подумал — радуга, знамение завета... Но нет! Просто отблеск какой-то, а я его за радугу принял. Что? И не могло быть ничего, я сам все выдумал? Не отрицаю! Я даже повторить за тобой могу: я сам все выдумал. Именно так — выдумал! Но раз выдумал, значит, так оно и есть! Что?! В солипсизме меня упрекаешь? Слово-то какое научное! Но опять же не отрицаю! Более того, признаюсь чистосердечно: я материалист солипсистского толка. Такое, понимаешь, мировоззрение. Настоятельно советую взять на вооружение... — Мужчина еще раз что есть силы саданул по раме. — А насчет радуги ты не сомневайся. Будет радуга. Некуда Богу деваться, если не хочет он умертвить род людской в моем лице. К тому же в мои планы умерщвляться не входит. В конце концов Бог существует только в моих ощущениях, и это я его могу отправить в небытие, а не он меня. Он управляет мною постольку, поскольку я желаю ощущать его руководство... — Мужчина снова ударил по рамс и вышиб-таки ее наружу; зазвенело стекло. — Вот так! — выкрикнул мужчина и уставился на Аверина, который смотрел поверх его плеча в сине-серебряную даль, туда, куда совсем недавно смотрел он сам, надеясь узреть знамение завета. — Думаешь, я сошел с ума?! — Высокий голос мужчины будто подхватил звон разбившегося стекла. — Ничего подобного. Я не могу, я в принципе не могу сойти с ума... В любом случае я буду эталоном промысла Божьего, а эталон не может быть с изъяном, хоть с каким-нибудь... хоть с малюсеньким-премалюсеньким изъянчиком! Я эталон уже потому, что больше нет никого — вообще никого!.. Что?! Ты?! О, санкта симплицитас! Ты — не в счет! Твое предназначение... А ладно!.. — Мужчина сделал паузу и продолжил тоном вполне обыкновенным: — Я слукавил, а ты купился и поверил, что Семка, Еврипид, Диплодок Иваныч да я есть соответственно Хуш, Фут и Ханаан с Мицраимкой. Ну или не соответственно — фиг поймешь, кто там кому может соответствовать. Сыновья мои давным-давно сгинули без следа и следствия, я уж и забыл, как они выглядели и на кого были похожи, а значит, никакие параллели проводить не имею права. В общем, соврал я про сыновей, моя история совсем другая... — Мужчина понурил голову как бы виновато, но глаза его глядели весело. — Я когда-нибудь изложу тебе свою биографию. О, это был великий поход!.. Но о силе ненависти, между прочим, я сказал чистую правду — меня сохранила ненависть. Мало того, что она сделала бессмертным мой дух, так еще и помогла обессмертить плоть. Тлен преодолим, если умеешь ненавидеть. Первый раз это открылось мне случайно; как сейчас помню, сидел я, униженный, и думал о Ное — как он будет и завтра, и через тысячу, и через тысячу тысяч лет выполнять свою непонятную миссию, а я скоро умру, и ничего от меня не останется, и никто не вспомнит обо мне... Кто?! Дети, внуки, правнуки и прочие потомки?! Да будет проклята их память! Они отреклись от меня, и я отказываюсь вспоминать их впредь!.. — Мужчина погасил вспышку ярости и вновь заговорил спокойно: — Со мной был внук Сима, сын Арфаксада, — малохольный мальчишка, страдавший падучей. Все помню, даже родинку у него под носом, а имя забыл... Но не важно! Всех тогда окрутили Симка и Иафетка, и, кроме этого мальчишки, никто не желал знать моей правды. Но зато он отдался мне всей душой. И когда я возненавидел, как должно, и когда он поверил мне, как должно, — тогда свершилось! Я очнулся и не узнал себя, а мальчишки того нигде не нашли. Пока я приходил в себя, меня схватили и обвинили в... — Мужчина захихикал, но быстро овладел собой. — О, какие удивительные идиоты! К счастью, мне удалось бежать. И пошло-поехало! Поначалу я ничего не понимал, а потом, сообразив что к чему, сам стал искать доноров — бессмертие надо подкармливать, и чем чаще, тем лучше. Особых проблем с этим я никогда не испытывал, хотя бывало по-разному. К примеру, в Вавилоне, когда рухнула башня, у меня от обилия доноров кружилась голова, а в Афинах при Перикле пришлось попотеть в поисках подходящего материала... А сам процесс идет просто — ты присутствовал при последнем кормлении, все видел и чувствовал... Что?! Твоя роль?! Самая обыкновенная. Сейчас не получилось, потом получится. Притрешься, притерпишься — сам попросишься. В конце концов, весь ты не умрешь и тленья убежишь — кое-что от тебя во мне сохранится. И это не какой-нибудь тебе каннибализм... — Мужчина поднял клетку. — Их шесть штук в бочке сидело, и от пяти не осталось даже клочка шерсти. Вот и я так... с той лишь разницей, что она каннибал, а я ассенизатор. Прошу обратить внимание, что для кормления использовались только особи определенного склада, исключительно с повернутыми мозгами, хотя кое-кто из них и выглядел вполне нормально. С прочими ничего не выходило, так что в этом смысле я чист... — Мужчина ухватил кончик многострадального чешуйчатого хвоста и стал наматывать его на толстый палец; крыса завизжала, заскребла лапками и судорожно впилась зубами в пластмассовую поилку. — Так и я... — повторил мужчина и без всякого перехода рассмеялся. — Ты хоть в чем-нибудь веришь мне? Нет? Жаль... Мне надо верить во всем. Я, конечно, шутил насчет материализма солипсистского толка и своей склонности к метафизике, но все-таки был недалек от истины — как и всякий демиург. Кстати, хорошо быть демиургом — что пожелаю, то и сделаю. Вот, к примеру, захочу и засуну эту крыску тебе за пазуху, — он поднес клетку к лицу Аверина, — а захочу и... — Последовало резкое движение, и клетка по крутой траектории полетела через окно в воду. — Так их, каннибалов! Так их гадов! — сказал мужчина. — А теперь слушай... Да хватит спать!..

Он коснулся лба Аверина, и Аверин проснулся, испытав невероятное облегчение в краткий миг перехода от сна к яви. Но и проснувшись, он увидел, что ничего не изменилось. Он по-прежнему стоял в будке, и океан по-прежнему жонглировал начищенными серебряными тарелками; и по-прежнему что-то вдалеке у горизонта притягивало его взгляд; а рядом тряс щеками полный человечек, одетый в не по росту большую плащ-палатку.

— Сейчас мачту поставим, натянем паруса и поплывем! — бодро сказал человечек. — А то заболтался я с тобой... Хотя, если по-людски подойти, то понятно, ведь понятно же, а? Столько ждать и никому никогда ни полслова, вся жизнь, считай, как на временно оккупированной врагом территории... Но ничего, я отплачу, мы воссоздадим подлинную историю оккупации — с самого начала, с того момента, как я застал Ноя в пьяном непотребстве его... А куда это ты смотришь все?

Он проследил направление взгляда Аверина, и на лице его отразилось смятение — но только на мгновение. Лицо сразу обрело жесткость, четче обозначился треугольник между щеками, и приподнялась верхняя губа, обнажив крепкие желтые зубы.

Прямо по курсу обретал зримые очертания корабль. Он приближался какими-то скачками: словно проваливался во вневременье, чтобы тут же появиться снова, уже увеличившись в размерах. Невозможно было уловить само его движение, но казалось, он двигается тем быстрее, чем ближе становится. Вот он черная точка; вот уже видны надстройки, бесчисленные палубы, дымящиеся трубы; вот уже можно различить мельчайшие детали; вот он навис над маленьким неказистым суденышком — и человек в плащ-палатке сжался в комок, присел и прикрыл затылок руками. Аверин же стоял, опустив руки, и только зрачки его делались все шире...