Чтение онлайн

Навстречу ему мелькнул заходящий на посадку самолет с туристами. Чтобы не разочаровывать их отменой шоу, он помахал вслед самолету забывальной травой.

Теперь рассекать воздух было некому и скорость, конечно, была не та, но дней за пять Сидоров надеялся долететь. Если не до Южной Америки, так до Корсики или Индии, ибо совершенно неизвестно, какую шутку способен выкинуть повредившийся мир. На все про все у него имелся недоеденный за обедом печеный батат, четыре банана, пузырек с птичьим молоком и неограниченное количество взрывоопасных «Завтраков туриста», заключенных в израненной самобранке. Одно утешение, что птичье молоко питательнее коровьего.

Эту снедь, за исключением, разумеется, «Завтраков», Сидоров разделил на пять частей. Но перед сном — как-то само собой вышло — отщипнул от батата, куснул банан, хлебнул молока. И ночь напролет полуспал-полуел — отщипывал, откусывал, отхлебывал. Когда, перестав жевать, проснулся, то почувствовал себя голоднее, чем вечером, но вся оставшаяся еда заключалась в крошках, застрявших в ворсинках ковра. Он собрал крошки в рот и, помедлив немного, упал на колени и вознес молитву. Но Бог отвернулся от него — не простил, вероятно, наглой попытки проникнуть в божественные сферы через черный языческий вход.

О, изворотливость голодного ума! Попостившись сутки, Сидоров нашел применение своей ветвистой бороде — стал процеживать планктон на манер китов. Трудно сказать, было ли то, что задерживала борода, планктоном, но Сидоров, обсосав кустики, наполнился сочувствием к китам.

За планктоном пришла очередь сапога-скорохода. Крепка оказалась инопланетная кожа, за полдня работы он отгрыз малюсенький кусочек и тот не сумел проглотить. Сама судьба толкала его к «Завтраку туриста».

— А ну-ка, скатерка! — воззвал он трагическим тенором.

И скатерка отозвалась такой банкой, что прикоснуться страшно. В ней булькало и скреблось, будто что-то собиралось вылупиться и тотчас наброситься на Сидорова. И вылупилось бы, и набросилось, но вдруг... (Ох, уж эти новдруги! Заползают между строк, как тарантулы под подушку!) Но вдруг атаковал Сидорова большой альбатрос, привлеченный бульканьем. Когда тень накрыла ковер-самолет. Сидоров инстинктивно заслонил банку грудью и был сметен в океан могучим крылом. Он плюхнулся в воду, подняв тучу брызг, вынырнул и закричал:

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Неуправляемый ковер совершил мертвую петлю и сгинул в пучине. На месте его падения взметнулся водяной столб и изверг на поверхность чемодан, который покачиваясь на невысокой волне, медленно подплыл к терпящему бедствие Сидорову. Сидоров поспешил оседлать его и в горячке принялся энергично грести — должно быть, направляясь все к той же Южной Америке.

Зная его целеустремленность, невозможно предположить, чтобы он куда-нибудь да не приплыл. Но стоило ему оторвать глаза от воды, как он узрел у горизонта парус, перегнулся вперед, вглядываясь, и... Шаткое равновесие нарушилось, чемодан выскользнул из-под седока и поскакал по волнам к Антарктиде.

Сидоров замолотил по воде изо всех сил руками и ногами. В какой-то момент парус опять попал в поле его зрения, но это уже был не парус, а сплошная галлюцинация. Сидоров различил надпись гигантскими буквами «ДЕМОКРАТИЗАЦИЯ» и какую-то фигуру с указующим перстом, напоминающую красноармейца, спрашивающего: «Ты записался добровольцем?» Перст недвусмысленно указывал Сидорову на дно. Повинуясь ему, Сидоров широко раскрыл рот, хлебнул пены с гребня волны и утонул. В угасающем сознании взмелькнуло последнее: «Так тебе, Сидоров, и надо! Так и надо!»

Спит купоросовское войско, только Боян бряцает несвязно, да шуршат тридцать три богатыря с амазонками. Но — чу! — сверкнул глазом из-под надвинутого шелома Илья Муромец, нарочито громко всхрапнули Симеоны, шевельнул рукой, проверяя лампу, Алладин.

Купоросов незаметно приложил ладонь к груди, где билось сердце-вещун. Екнуло сердце, забилось часто и — тут же пронеслись по лестничным маршам шорохи. Пронеслись и растаяли, но — напряглось войско. Установилась тишина, подобная туго натянутой тетиве. Один Боян нарушал ее сомнамбулической игрой.

И сорвалась тетива! Распахнулись люки на потолке, хлынули из них упыри, вурдалаки, вампиры, нетопыри и прочие кровососы. Заструились по лестницам ползучие гады. Влетели в окна, разбив стекла, всяковозможные драконы и гарпии. Двинулся лифт, но застрял промеж этажей (то постарались мальчики-с-пальчики), из него вырывался вой — такой, что предположить страшно, кто бы мог там сидеть

Началась в покоях форменная куча мала. Полетели отрубленные головы, захрустели под ногами раздавленные нетопыри. Сэр Ланцелот и Робин Гуд дрались бок о бок, прикрывая друг друга; а рядом Иваны, сыны крестьянские, купеческие и царские, вострыми мечами размахивали и витязь с мрачным, но прекрасным лицом душил упырей Петровой шкурой, и Бова-королевич, презрев болезнь среднего уха, завязывал драконам хвосты узлами, и мальчики-с-пальчики палили по гарпиям из рогаток, и Ахиллес отбивался здоровой ногой, и Дзимму-тэнно разил вурдалаков коротким самурайским мечом, и кентавры топтали врагов копытами, и амазонки носились по залам без пользы, но сея панику, и тридцать три богатыря бегали туда-сюда без паники, но с пользой, и Емеля давил гадов печью по посмертному велению съеденной Сидоровым щуки, и Синдбад-мореход дул что есть мочи в славный Олифант, вливая в дружину бодрость и силу духа, и Вольтерянц гвоздил кровососов древком ополченского знамени, и Илья Муромец сшибал их лбами, и Добрыня Никитич колол копьем, и Алеша Попович дубасил палицей, и Балда вразумлял щелчками, и Зигфрид рубил в капусту...

Купоросов стоял на холме из Кощеевой мебели, глядел на битву из-под ладони. За его спиной подле секретного оружия, упакованного в пергамент, неотлучно находились Еруслан Лазаревич с Затворовым и Троллий с Грустным Рыцарем. Чуть в сторонке, растопырив руки и приподняв ногу, будто собирался топнуть, застыл недвижимо, как изваяние, Иван-царевич. Это Троллий обездвижил его, коснувшись волшебной палочкой, — иным способом обуздать неистового влюбленного не удалось.

У Троллия сердце кровью обливалось, но что делать, если Иван, забывшись, рвется к секретному оружию и грозит сорвать всю операцию? Что делать, когда надо терпеть и заманивать? Да: именно в заманивании состояла тактика, рожденная на военном совете. Маневр с якобы забытой присягой стал составной ее частью. Верно рассчитали Купоросов со товарищи, что перехватят слуги Кощеевы гонца, точно подгадали, что Кощей, изучив перехваченную грамоту, не преминет застать их врасплох. Одного не учли, что заманиваемый коварный злодей сам выманит царя-батюшку с золотым запасом в чисто поле, — да разве все предусмотришь?

У холма, где была расположена ставка Купоросова, окопались тридцать витязей с морским дядькой во главе, а за холмом волновался обоз. Михалыч суетился над ранеными: приращивал головы, вливал пострадавшим от вампиров кровозаменители. В спешке, понятно, кое-что перепуталось, приросло куда не надо. Но Купоросов издал приказ: «От перестановки слагаемых сумма не меняется!», и те, кто обрел по недоразумению чужие туловища, вняли моменту и не возроптали. Правда, впечатлительный Дзимму-тэнно, увидев, что ему вместо отрубленной правой пристроили вторую левую руку, сделал харакири, но это случай нетипичный. Уважая добровольность решения, оживлять Дзимму-тэнно не стали.