Чтение онлайн

– Надо. Так я его заберу?

– Бери, мне не жалко. Только расписку напиши, чтоб потом не говорили, будто я из него холодец сварил. Он тебе кто – родственник?

– Подозреваемый, – сказал Глеб.

– Ишь ты, – равнодушно удивился прозектор, – такой шибздик – и подозреваемый... И в чем же это он подозревается-то, а?

– В ограблении Эрмитажа, – ничем не рискуя, ответил Глеб.

Прозектор снова хрипло хохотнул и накрыл Короткого простыней. Севшая от многократных стирок казенная простыня накрывала лилипута целиком, и еще оставалось много лишней материи.

– Не хочешь говорить – не надо, – сказал прозектор. – Я ж понимаю – служба, тайна следствия... А только, если хоронить не собираешься, забирать его тебе ни к чему. Ни хрена твое повторное вскрытие не покажет, так и запомни. Можешь даже записать, если с памятью проблемы.

– Это почему же оно ничего не покажет?

– Ну, что-нибудь покажет, конечно, но главного – нет, не покажет. Главное, брат ты мой, уже распалось.

– Как "распалось"?

– А так, – прозектор сделал руками странный жест, который, очевидно, должен был наглядно иллюстрировать процесс распада, – распалось, и весь хрен до копейки. На простые составляющие, понял?

– Понял, – сказал Глеб и полез во внутренний карман куртки за бумажником.

Через двадцать минут они с прозектором уже сидели за дощатым столом в жарко натопленной тесной комнатушке. Облезлый скрипучий пол у них под ногами был, вопреки ожиданиям, чисто подметен и даже, кажется, вымыт, заменявшая скатерть газета была чиста, не запятнана и датирована позавчерашним днем, а клейменная черными больничными штампами занавесочка на подслеповатом окошке хоть и пожелтела от старости, но тоже была чиста и как будто даже накрахмалена. Неровно оштукатуренные стены каморки потемнели от копоти, от растрескавшегося бока печки-голландки тянуло ровным, с легким запахом угара, сухим жаром, по низкому потолку лениво ползали три или четыре разбуженные теплом мухи.

– Я его почему запомнил? – говорил прозектор, торопливо и неаккуратно кромсая перочинным ножиком вареную колбасу. – Лилипут он, понял? Я их живых-то всего пару раз видал, а тут – здравствуй, пожалуйста! – гляди сколько хочешь, и даже внутри поковыряться имеешь полное право...

Глеб открыл бутылку водки и налил – прозектору почти полный стакан, а себе на донышко.

– Ты чего это? – переставая резать колбасу, насторожился прозектор.

– Я за рулем, – объяснил Глеб.

– Бывает, – неискренне посочувствовал прозектор. – Ну, тогда, это...

Он деликатно отобрал у Глеба бутылку, долил свой стакан доверху, аккуратно поставил бутылку на стол и завернул колпачок.

– Не признаю полумер, – объяснил он Глебу свои действия. – Так о чем это я? А, лилипут... В общем, нашли его бомжи – плавал в ручейке рядом со свалкой. Несколько часов всего плавал, не больше... Сперва думали – утоп, обычное дело, свалился с пьяных глаз в ручей и утоп. Ан нет! Вскрытие показало... Вскрытие – оно что хошь покажет, понял? – перебил он себя и, дождавшись утвердительного кивка Глеба, продолжал: – Так вот, вскрытие, значит, показало, что в ручеек этот он попал уже мертвым. В легких – ни капли воды, понял? Значит, когда в ручье очутился, уже не дышал... На теле, заметь, никаких повреждений. Сердчишко вроде слабое, но помер он не от приступа, это факт. Хотели, понимаешь, написать, что причиной смерти явилась острая сердечная недостаточность, – ну, на хрен он тут кому нужен, чтобы с ним возиться, сам посуди! – но тут я – понял? – я! – замечаю, значит, что... Выпить надо, – сказал он вдруг и поднял стакан, – а то в глотке чего-то пересохло.

Они выпили, и прозектор, жуя и оттого не вполне внятно, продолжил свой рассказ.

– Короче, замечаю я случайно, что на сгибе локтя у него, вот тут, пятнышко – вроде след от укола. Ну, мало ли – укол... Если в наркоман, так у него в на венах живого места не было – и на руках, и на ногах, и в паху, и где хочешь. А тут – один укольчик. Мало ли! Однако кровь исследовали, и что ты думаешь?..

– Понятия не имею, – солгал Глеб, сливая в его стакан остатки водки из бутылки.

– Наркотик! – торжественно изрек прозектор и залпом выпил водку. Глебу было не вполне ясно, что именно он имел в виду, говоря о наркотике, – найденное в крови Короткого вещество или содержимое своего стакана. – Наркотик, – повторил прозектор, набивая рот колбасой и сырым луком. – Да не героин какой-нибудь, а одна из этих новомодных штук, что сейчас вместо наркоза в дорогих клиниках богатеньким клиентам ширяют. Забыл, как она, зараза, называется... Слабенькая, в общем, вещица, но этому коротышке вкатили такую дозу, что коню хватило бы. Или он сам себе вкатил, не знаю... Только если бы я, к примеру, решил от передозы копыта отбросить, так выбрал бы себе местечко поуютнее. А то нашел, понимаешь, место – свалка...

– Да уж, – согласился Глеб. – Но насчет наркотика – это точно?

– Даже к бабке не ходи, – уверил его прозектор. Видно было, что он уже изрядно захмелел. – Это я тебе говорю! Понял? А я – это кто? Я – это я! Я, земляк, одно время оч-ч-чень сильно увлекался экспериментальными исследованиями в этой области. Потом, правда, завязал, но наркоту до сих пор за версту нюхом чую, как пограничный кокер-спаниель...

– Это хорошо, – сказал Глеб, вставая из-за стола и кладя рядом с пустой бутылкой несколько мелких купюр. – Держи. Информация – тоже товар. Кто владеет информацией – владеет миром.

– Да кому он, на хрен, нужен, этот мир? – с горечью поинтересовался прозектор, сгребая деньги со стола и кое-как запихивая в карман надетой поверх грязного белого халата стеганой безрукавки. – Я тебе другое скажу: меньше знаешь – лучше спишь.

– Тоже правильно, – согласился Глеб, остановившись в дверях. – Только учти, что крепче всех на свете спят твои пациенты.

Прозектор озадаченно поскреб пятерней нечесаную макушку.

– Это что же получается? – сказал он. – Это же получается полнейшая фигня! С одной стороны, значит, кто владеет информацией – владеет миром, так? С другой – кто много знает, тот мало живет. С третьей, меньше знаешь – лучше спишь. А с четвертой – чем лучше ты спишь, тем больше смахиваешь на покойника...

– Их еще очень много, этих сторон, – заверил его Глеб, – потому что жизнь сложна и многогранна.

Оставив подвыпившего прозектора в одиночестве размышлять о хитросплетениях жизни, Глеб вышел в заросший высокими облетевшими деревьями больничный двор, где среди сырых черных стволов и еще не вывезенных на свалку куч опавшей листвы бродили в тумане редкие, одетые в теплые прогулочные халаты унылые фигуры больных – потенциальных пациентов небритого прозектора. Машина стояла на мокрой асфальтированной площадке перед крыльцом морга, черная на черном. Она казалась матовой из-за мелких капелек осевшего тумана, на капоте желтел прилипший березовый листок, казавшийся особенно ярким на темном фоне. В сыром воздухе чувствовался горький запах смешанного с туманом печного дыма. Глеб закурил сигарету и выкурил ее целиком, наслаждаясь каждой затяжкой и каждой секундой, на протяжении которой мог просто стоять в тумане и бездумно курить, не совершая никаких действий, не принимая решений и, главное, ни с кем не разговаривая.

Когда сигарета истлела почти до фильтра, он выбросил окурок в стоявшую на крыльце морга ржавую жестяную урну и сел за руль. Нужно было ехать в местное отделение милиции – выцарапывать у сонных поселковых ментов, которые делали вид, что ведут предварительное расследование по делу о смерти Короткого, официальную справку о результатах вскрытия. Глеб не любил, когда в него стреляют, но еще больше он не любил общаться с представителями доблестной российской милиции. Увы, и то и другое являлось неотъемлемой частью его работы, и, подавив вздох, Сиверов вставил ключ в замок зажигания.