Таволга
Шрифт:
День был теплый и тихий. Каурый легко нес кошеву, наводя переполох на кур, гусей и прочую деревенскую живность. Сдвинув на затылок картуз с особым шиком — знай наших, — пролетел мимо дома Пашковых.
Пашковы — крепкая семья, девки одна в одну — матерые, ладные. Хоть Аннушку возьми — плющатка, недозрелый стручок еще, а уж и теперь видно в ней будущую красавицу. «Ах, пара будет Матюшке!» — Михайло усмехнулся.
Матюшка ни о чем таком не думал. Ему казалось, Каурый бежит не в полную силу, просил:
— Тятя, дай вожжи.
— Твое впереди, успеешь. Н-но, шайтан!
Матвей рано научился ездить верхом. В тринадцать лет обращался с лошадьми не хуже заправского мужика, и в езде верхом равных ему среди сверстников не было.
На один дух Каурый вынес в гору, там Михайло его осадил и соскочил на землю.
Внизу изгибалась река. За нею тянулись луга с крикливыми чибисами, потом белесая полоса овса, через которую пробиралась дорога, а дальше — сосновый лес, Касьянов бор. Михайло повел кнутовищем:
— Это, Агафья Федоровна, все теперь наше. Тут лесу не только нам и детям, а внукам и правнукам хватит.
Детям, внукам, правнукам…
Сжались костлявые кулаки, врезались ногти в иссохшую ладонь.
Взяли отца на германскую — и как в воду канул. Сестру Настю выдали в семью, где сарафан переходил от бабки к внучке и оставался новым. Пошла Настя белье полоскать в худых опорках, промокла на осеннем дожде, просвистело холодным ее ветром — застудилась и умерла. Старший брат Никита по ученой части наладился в губернский город, да больше его и не видели, должно, пропал.
Остался Матвей один у Агафьи. Дом, окруженный конюшней, хлевом, завознями, амбарами, погребами, поле, лес за Аем, — все теперь его.
Воскресными вечерами парни с девками с песнями по деревне ходили. Аннушка Пашкова заводила что-нибудь вроде:
Рожь-то выше огороду, Как я буду ее жать. Мил задашливой породы, Как я буду уважать.Алешка Скрипов подхватывал:
Трудно, трудно разжинаться На широкой полосе. Трудно, трудно расставаться С милкой, коя по душе.И Матвей драл горло. Агафья ворчала, но для порядка — ничего не поделаешь, время пришло.
Однажды возле Петрова дня, когда воздух будто обдавал печным жаром, Матвей возвращался с поля. В ареме аукались бабы — ломали калину. Он направил Каурого по тропе через заросли и выехал к старице. В ней только что купались девки — не сошлись еще в ряске разводы. Спугнутые треском, они едва успели вылезть и теперь хватали, что попадало под руку. Аннушка прикрылась сарафаном, глянула исподлобья:
— Чего уставился, пучеглазый? — отступила за куст, накинула сарафан, тряхнула мокрой косой и пошла, не оглядываясь.
Мотнул головой Матвей, как молодой пороз, ошпарил Каурого — тот чертом полетел по лугам.
И не пошла работа на ум Матвею — совсем сдурел. Так вертела Агафья и этак прикидывала, хоть и горячие дни, каждый час дорог, а пришлось посылать сватов к Пашковым.
Сваты от ворот получили: невеста не выросла. Не чаяла такого сраму Агафья, вовек не избыть. Невеста не выросла! С Алешкой Скриповым песни хайлать — самое ей время.
И Пашковым не лучше. От добра добра не ищут, да поди ты, сладь, когда взъерепенилась девка. Отходил вожжами Егор Пашков младшую так, что сидеть не могла, полкосы выдрал, пришибить и растереть мокрое место сулил, метал громы и молнии — молчит. И хоть забей — не пикнет. Опустились руки. Дрогнуло сердце — свое дитя.
Отлежалась Аннушка и опять за свое:
Не тобой дорожка мята, Не тебе по ней ходить…Ах, чтоб ей!
Матвей с Алешкой Скриповым друзьями считались. Вместе старицы недоткой процеживали, коней в ночное гоняли, сорочьи гнезда зорили, по чужим огородам лазили — один без другого никуда. Узкой стала деревенская улица — двоим не разойтись.
Тук-тук — капли с крыши. Так-так — часы отсекают секунды. Хоть бы утро скорее. Утром шеф придет.
Что улица — весь белый свет сузился, не пройти и не проехать. После переворота Алешка комиссарил. Мотался по волости, сколачивал отряды. Красные гоняли белых, белые — красных. Деревня переходила из рук в руки. На задах у Пашковых настигла пуля Алешку — выпал из седла комиссар. Подлетел Матвей — нет его. Но не даром вместе по огородам лазили — нашел в крапиве, в потайном лазу. Рубаха в крови, в глазах неостывший азарт боя. Перегнулся Матвей, рубанул с оттяжкой: «Вот тебе…»
Увидел пономарь с колокольни: свои своих бьют, подумал, видно, что пришел конец света, зазвонил заполошно. Медный гул полетел вслед белым за Ай, к Касьянову бору и дальше, в самую синюю даль.
Шеф пришел в восемь. Шмыгнул носом:
— Матвей Михайлович, в магазин не надо? А на почту? Тогда пойду. Молоко занесу после.
Шефом был Митя Пронин — лохматое существо в красном галстуке концами вразлет. Пришел впервые, сказал, что его прикрепили и что он должен заботиться о ветеране, потому что без ветеранов не бывает счастливого детства. Матвей ответил, что никакой помощи ему не требуется и что молодой человек напрасно затрудняет себя. Шеф будто не слышал и пришел на другой день. Матвей сказал ему то же самое. Шеф пришел на третий. Матвей махнул рукой — вольному воля.
Не надо ни на почту, ни в аптеку. Ничего не надо и ничего нет во всем мире. Только кони, поднимая пыль, натекают в бешеной атаке и теснят. Бьется посеченное пулями знамя. Белые разбиты, рассеяны…
Есть в горах, в глухом краю речка Колга — гиблое место. Каменные осыпи да болота кругом — ни пройти, ни проехать. Стоит там дом. А пройти к тому дому летом и думать не смей, только на санях по заморозку лови время, не то метель передует дорогу суметами — лешему не пролезть.