Чтение онлайн

Стукну разик по батарее и жду ответного перестука. Если ее мать еще дома, то она не отвечает, ну а если уже мать ее тоже на работу, то свободна, тогда только и слышно, как радостно она начинает колотить в батарею центрального отопления.

— Стук, стук, стук. — Мол, я тоже свободна!

Поначалу мы с ней так перестукивались для того, чтобы в школу вместе ходить. А потом уже только по делу. Это когда мне или ей приходили более продвинутые идеи, нежели на уроках в школе сидеть и париться. И тогда….

— Стук, стук, стук. Считаю ее удары.

Это потому, что каждая серия ударов имела для нас свое обозначение. Три раза подряд, это она сообщала, что придет скоро ко мне, а пять ударов, это то, что надо мне к ней спускаться, и тогда мы уже с ней будем шкодить в ее квартире.

Телефонов–то еще мобильных не было, а стационарный телефон тогда считался среди наших семей чуть ли не роскошью.

— Стук, стук, стук! Ага, сейчас ко мне придет, жду ее. Чайник поставлю, поищу в мамкиных запасах обязательно варенье какое–то к чаю. И хоть мать и ругала меня, что я без спроса, а я все равно и только ей говорю, что мне надо, ведь я же подрастаю. А мы ведь действительно подрастали.

Это я уже потом поняла, когда наши баловства уже далеко стали заходить. Поначалу мы что?

Начинаем везде лазать по шкафам в поисках сначала чего–то вкусненького, а потом подросли и уже со шкодой, ради чего–то интересненького. То найдем, откроем, то нацепим на себя. То туфли на каблуках, то белье мамкино. И каждый раз у нас с Женькой чуть ли не скандалом все заканчивалось.

— Положи, не трогай! — Это я ей.

Потому как она уже хочет мамкину комбинацию натягивать. А мне отчего–то жалко ее вещей, и я у нее вырываю, а потом опять аккуратно складываю на место.

— У своей мамке поищи, поняла! Можешь у нее хоть что хочешь нацепить, а у моей не трогай. Не твое это, поняла!

И так каждый раз. А потом начались наши прозрения. Это когда мы стали наталкиваться на такие вещи и предметы, которые вовсе не предназначались для детей.

Тетка Саша, это ее мать, она только недавно одна осталась, с мужем развелась. Поэтому в доме у Жеки мы все время искали какие–то предметы, напоминающие о мужчинах. Хоть и малы были, но уже тосковали и сами, не понимая этого, все искали их вещественные доказательства присутствия в нашей прежней жизни.

То найдем на полке его помазок для бритья, то трусы семейные. А один раз все–таки так и наткнулись. Ну, что же вы думаете, что мы не сообразили, что это оказалось? Как бы не так! Сейчас! И вовсе не шарики это были. Мы осторожно, вскрыли упаковку одного изделия, а потом все с замиранием сердца. А Жека, видимо желая меня подразнить, распустила колечками свернутое изделие и мне говорит.

— Смотри, какой у моего папочки был! Не то, что у твоего…

Мы тогда еще поспорили с ней. Я ей все доказывала, что не может такой быть, потому что у нас женщин и места для такого нет, а она мне.

— Ты что хочешь мне говори, а вот это что, по–твоему? Не тот размер, скажешь?

И давай его надувать. Вот так мы и шкодили.

Иногда нам попадало за это, но потом уже совсем за нами контроль ослаб. Времена настали такие тяжелые. Матери наши выбивались из сил. Там где раньше работали, там не платили, а потом вообще пришлось им уйти с работы.

Напоследок им сунули в руки какие–то бумажки, сказали, что они теперь богаты, как ни когда, а это ваучеры, что выдавались по случаю приватизации. А ведь никакой приватизации и не было вовсе, они между собой поделили то, что вовсе не бумажками было, все более ценное, а им, всем тем, кто действительно работал годами, эти бумажки выдали, как в насмехательство за много лет труда на заводе. Оскорбились они, наши мамки! Обиделись!

Вот тогда–то мы и поняли с Жекой, что значит наши матери одинокие. Запили они на пару! А это что значит для нас, детей? Это означает, что утром уже и поесть нечего, то же в обед, а то и на целый день болтаешься с пустым животом, словно дохлый червяк, и тебя с голодухи мотает из стороны в сторону. Сил уже не стало совсем. А потом еще хуже дело пошло.

Сначала сама тетка Сашка, а потом и мать мою сманила. И они куда–то на целый день стали уходить.

Мы с Жекой сидим вместе у окна и ждем их, может, что принесут нам мамки в клювике?

А мамки наши приходили навеселе. И не всегда вдвоем, между прочим…

Тогда нас к кому–то в одну квартиру загоняли, и мы уже там сидим, злимся на то, что они сами без нас веселятся, жрут и пьют, наверное, там с мужиками. Их–то они угощали, точно, так мы считали. Но, как говориться, и нам кое–что перепадало.

Бывало, пораньше поутру вскочит кто–то из нас первой и тянет за собой в ту квартиру, где они в этот раз гуляли.

Осторожно дверь откроем и на цыпочках на кухню. Там всегда на столе что–то можно было съестное перехватить. Хотя, как правило, только и видишь окурки да огрызки, стаканы и пустые бутылки. Но все равно, что–то перехватывали: то кусочек недоеденной колбаски, то хлеба.

Но так продолжалось до тех пор, пока не случился с нами конфуз.

Пришли как–то раз, на кухне порядок наводим, своими лапками перебираем остатки, а в дверях смотрим, он стоит! Голый мужик! Совсем голый! И откуда он только взялся?

Я впервые таким их увидала. До этого все как–то не доводилось их голыми видеть. Хотя мы уже с Жекой пробовали подслушивать и даже подглядывать за тем, что у нас в доме происходило. Но то, что мы узнавали, нас как–то не задевало и не очень–то впечатляло, хотя забавно, конечно же было, то видеть. Вот мы тихонько пробрались на кухню, уж больно хотелось нам есть и не спалось от этого. И пока тихонечко петрушим закуску, вдруг слышим, как ее или моя мать начинает громко там в комнате охать и ахать. Мы даже переглянулись. Конечно же, мы понимали, чем они там занимались. А тут можно сказать случай представился все своими глазами увидеть. Жека мне.

— Я первая буду!

И толкает меня от двери. А потом ко мне поворачивается и шепчет.

— Вот оно как, оказывается….Иди, посмотри! Только тихо, не спугни…

В щелочку посмотрела, но увидела только его тощий и голый зад и то, как он им двигал, потом ноги в стороны у тетки, а потом уже они завалились, и я уже ничего больше не видела.

Потом дома мы с Жекой все обстоятельно обсуждаем.

И что и как у них при этом происходит. И врем друг дружке, конечно же, и наплетем такого бывало, чего было и быть не могло и уж того, что не могли даже видеть.