Шрифт:
— Да уж, — сказал Т.
— В общем, до вчерашнего дня все шло нормально. А вчера Сулейман этот, чтоб ему пусто было, открыл бизнес-план, вник еще раз, и вдруг его осенило, что покаяние Т. перед матерью-церковью — это «product placement». Интегрированная в текст реклама христианства в многоконфессиональной культурной среде. Короче, поскреб он щетину на подбородке и велел поднять вопрос об оплате с архимандритом Пантелеймоном. Который у этих, — император опять потрогал крестообразный орден, — за паблик рилейшнз отвечает. Чтоб проплатили возвращение блудного сына.
— И что дальше?
— А дальше ничего пока и не было. Мы как думали? Планировалось, что по прибытии в Оптину Пустынь вы падете на колени перед старцем Варсонофием и покаетесь. А старец Варсонофий обратится к вам с отческим словом о душе, которое вернет вас в лоно церкви. А теперь уже никто ничего не знает. Ждем-с.
— Кого?
— Емелю.
— А кто это?
— Не кто, а что. Типа как телеграмма. Заплатит Пантелеймон или нет.
— А если не заплатит?
— Сулейман решил их на понт взять. Сказал, что при отказе от оплаты наши специалисты по черному пиару нанесут их бренду колоссальный имиджевый и метафизический урон на самом фундаментальном уровне. Представляете, какие слова в Лондоне выучил?
— Странные пошли абреки, — сказал Т.
Император развел руками.
— Византия, — сказал он таким тоном, будто это слово все объясняло. — Тут вообще много удивительного. По теории, силовые чекисты сами должны вариант с церковным покаянием продавливать, который Армен Вагитович начал. Потому что они за косность, кумовство и мракобесие. А либеральные чекисты, наоборот, должны бабло отжимать с помощью кризисных менеджеров, потому что они за офшор, гешефт и мировое правительство. А на практике выходит с точностью до наоборот. Такая вот диалектика. Как это у Фауста в Мефистофеле — «я часть той силы, что вечно хочет бла, а совершает злаго...» Тьфу, язык заплетается. Ну вы поняли.
Император выговаривал слова все медленнее, как бы засыпая, и к концу фразы его лицо совсем застыло, а потом перестали двигаться и руки — замерли посреди мелкого жеста.
— А кто этот колоссальный метафизический урон будет наносить? — спросил Т.
Император разлепил один глаз.
— Как кто. Гриша однозначно не пойдет, на нем только мочилово. Митенька сами знаете. Пиворылов свои торч и бух уже выдал. Метафизика нашего на это тоже не подпишешь.
— Почему? Ведь урон метафизический.
— А он зассал. Говорит, у него по договору только закавыченный поток сознания и мистические отступления. Мы ведь не можем в закавыченном потоке сознания все разрулить? Не можем. Так что отдуваться мне — и урон наносить, и имидж разрушать. Хорошего, конечно, мало.
Т. недоверчиво посмотрел на императора.
— И вы станете...
Император криво улыбнулся.
— Мы люди подневольные. Как скажут, так и сделаем, хотя тема трудная. Сулейман, правда, одного чечена обещал на помощь прислать. Если надо, говорит, у нас такие интеллектуалы найдутся, каких на Москве вообще не нюхали. Даже интересно.
— Какая-то у вас дикая книга получается, — сказал Т. — Начали за здравие, а кончили за упокой.
— Вот такая сейчас жизнь, — отозвался император. — И не я ее придумал.
— Так что же теперь будет?
— Завтра и узнаем. Давайте так — когда Пантелеймон пришлет емелю, я дам три колокольных удара. Дальше будем действовать по обстоятельствам — думаю, сами сообразите, что к чему.
Лицо Ариэля опять превратилось в курносую маску. Словно преодолевая сопротивление, его холодные выцветшие глаза в последний раз поглядели на Т.
— Пора расставаться, граф, — сказал бантик рта. — Нам обоим надо отдохнуть. Завтра трудный день. У вас еще вопросы?
— Да, — сказал Т. — Ваш дедушка случайно не объяснял, зачем Богу нужен устроенный подобным образом мир? Со всеми этими могуществами, играющими друг с другом на полянах призрачных душ? Что, Бог наслаждается спектаклем? Читает книгу жизни?
— Бог не читает книгу жизни, — веско ответил император. — Он ее сжигает, граф. А потом съедает пепел.
X
Рано с утра, когда Т. еще спал, из Ясной Поляны пришла подвода с вещами и оружием.
Это было кстати — жандармский мундир успел покрыться таким количеством пыли и пятен, что цветом напоминал уже не лазурь, а скорее облачный день. В нескольких местах он был порван и в целом приобрел очень сомнительный вид — обыватели провожали Т. взглядом, как бы размышляя, не означает ли столь бедственный вид жандармских полковников, что над Отечеством зажглась наконец заря долгожданной свободы.
Кроме того, у Т. вновь появилась лошадь — правда, гораздо хуже подаренной цыганским бароном.
Позавтракав, Т. велел седлать, а сам открыл баулы со снаряжением и разложил на столе присланное оружие и одежду. Не было сомнений, что Кнопф со своими людьми будет ждать на дороге — и подготовиться к встрече следовало самым серьезным образом.
Раздевшись до пояса, Т. надел на свое мускулистое тело жилет со множеством карманов и кармашков. Жилет был тяжелым: изнутри его покрывала кольчуга из переплетенных стальных лент, каучуковых нитей и китового уса, которая могла не только остановить лезвие, но и отбить косо ударившую пулю.
«А Кнопф ведь сейчас тоже готовится к свиданию, — думал Т., рассовывая по карманам жилета метательные ножи. — И наверняка он припас для меня сюрпризы... Это, впрочем, понятно и скучно. Интересно другое — задумывается ли Кнопф, с какой стати все это с ним происходит? Почему он, высунув язык, мчится за мной следом? Или он такой доверчивый идиот, что принимает все происходящее без всякого удивления, просто как должное?»
Поверх жилета Т. надел широкую и длинную крестьянскую рубаху, в точности как у пахаря, которого он видел из окна поезда. Затем — просторные малоросские шаровары синего цвета, тяжело звякнувшие спрятанными в них инструментами смерти.