Чтение онлайн

— При чём тут палец? — спросил Т.

— Погоди, — сказала Аксинья, — эти вещи взаимосвязаны. Я и пытаюсь эту связь проследить — имей терпение. Тут было одно из двух — либо бесы говорили с тобой, вселяясь в лошадь, а ты в своей гордыне думал, что приобрёл дар общения с бессловесными тварями, как святые отцы-пустынники. Либо бесы вселялись непосредственно в тебя самого, вызывая у тебя наваждение, будто лошадь говорит с тобой, в то время как она мирно щипала траву.

— Это кто тебе наплёл?

— Не наплёл, а разъяснил. Я обсуждала этот вопрос со священником, который занимается изгнанием злых духов. Его зовут отец Эмпедокл.

— Ага, — сказал Т. — Понятно. Так всё-таки при чём тут палец?

— А при том, — ответила Аксинья, — что под действием наркозов и общения с бесами ты стал некритически воспринимать багаж чужой культурно-религиозной традиции. А в этом багаже, как нам с отцом Эмпедоклом удалось установить, была одна история, которая и повлияла на твоё воображение.

— Не понимаю, о чём ты.

— Это легенда о древнем китайском мудреце, который в ответ на все вопросы об устройстве мира и природе человека молча поднимал вверх палец. Понятное дело — если бы так поступал простой человек, все решили бы, что он дурак. Но все знали, что он просветлённый муж, и находили в этом жесте уйму смысла. И ещё при его жизни составили целые кипы комментариев — одни говорили, что он демонстрирует невыразимость высшей истины в словах, другие — что указывает на примат действия над размышлением, третьи ещё что-то, и так без конца.

— Но какая связь…

— Подожди, Лёва. У этого мудреца был ученик, совсем молодой человек, который во всём старался походить на учителя и мечтал со временем стать его преемником. Он много раз видел, как мастер поднимает палец, и научился точно повторять этот жест, даже с тем самым выражением лица. Единственное, он не был просветлённым.

Аксинья сделала паузу и посмотрела на Т. Тот пожал плечами.

— И что?

— К его учителю приходили самые разные люди. Те, кто был богаче и влиятельней, естественно, попадали к самому мастеру. А народ попроще просто толпился вокруг его дома, без всякой надежды увидеть мудрого старца. И ученик стал понемногу принимать эту публику в своей каморке. Он выслушивал их вопросы о жизни и с умным видом поднимал палец. Довольные посетители после этого расходились по домам, радуясь, что им удалось приобрести кусочек откровения совсем недорого. Но однажды об этом узнал сам старый мастер. Тем же вечером он взял нож, накинул рваный плащ с капюшоном и постучался в каморку к ученику. Ученик решил, что пришёл очередной посетитель. Мастер, изменив голос, задал ему вопрос о смысле жизни. Ученик, не задумываясь, поднял вверх палец. И тогда учитель выхватил из-под плаща нож и одним движением отсёк этот палец.

— Вот как, — пробормотал Т. — И что же произошло дальше?

— А дальше, — сказал Аксинья, — учитель громким и ясным голосом повторил тот же самый вопрос, который только что задал. И ученик, не успев сообразить, что он делает, поднял вверх палец, которого уже не было.

— И?

— Вот тут начинается самое интересное, — ответила Аксинья. — Если бы ученик думал, что его учитель просто жулик, он решил бы, что тот устраняет возможного соперника и вдобавок ещё издевается. Но ученик, как и все остальные люди, приходившие к дому старца, свято верил, что учитель был просветлённым…

— Так чем всё кончилось? — спросил Т. нетерпеливо.

— Ученик достиг просветления, вот чем, — сказала Аксинья. — Мы думали, ты эту историю знаешь.

— Кто «мы»?

— Мы с отцом Эмпедоклом. Мы думали, что к утехам плоти ты захотел добавить люциферическое духовное наслаждение, которое на Востоке называют «просветлением», и для этого решил отрубить себе палец. Отец Эмпедокл учит, что последователям восточных демонических культов мало телесных радостей, и самое страшное своё грехопадение они совершают в духе, увлекаясь тончайшими переживаниями и сверхъестественными экстазами, которыми соблазняют их погибшие сущности невидимого мира. И вот, насладясь невинной девушкой-ребёнком, ты сразу же устремился…

— Ну это, положим, неправда, — перебил Т. — Насчёт невинной.

— Я имею в виду, невинной духовно. В книге всё понятно из контекста. Не цепляйся к мелочам.

— Наплела, — вздохнул Т. — Понятно теперь, почему на меня за столом так косились, перед тем как я бом…

Он осёкся и не договорил.

— Что? — спросила Аксинья.

— Неважно. Для чего, спрашивается, надо было всё это выдумывать? Ты ведь сама меня спросила, зачем я палец рубить хочу. И я тебе ясно ответил — от зла уберечься. Не помнишь?

— Помню, — ответила Аксинья.

— Ты что, своему Эмпедоклу про это не сказала?

— Сказала. А он ответил, что восточные сатанисты самым большим злом считают отсутствие тонкого духовного наслаждения, известного среди них как «просветление». Словно морфинисты, для которых самое ужасное — остаться без своего наркоза. Разве не в этом дело?

— Конечно нет, — ответил Т.

Аксинья нахмурилась.

— Так зачем же ты его тогда рубил?

Т. смущённо пожал плечами.

— Я же тебе сказал. От греха уберечься.

— От какого греха?

— Будто не знаешь, — отозвался Т. совсем тихо.

Аксинья прыснула в кулак.

— Да какой же это грех, Лёва. Вот выдумал.

— Выдумал не я, а… В общем, тебе не понять. Только, прошу, не обижайся.

Но Аксинья и не думала обижаться.

Она улыбнулась, и Т. заметил в её глазах знакомые зелёные искры. Сразу вспомнилась косынка над русой копной, хрупкая шея над застиранным красным сарафаном.

«В сущности, — подумал он, — несмотря на весь этот петербургский лоск, в ней всё ещё видна та смешливая деревенская девчонка, которую я встретил в Коврове…»

— Не понять? — переспросила Аксинья насмешливо. — Да уж где там. Рубить палец, чтоб от греха уберечься… Что же ты им делаешь такое, что никто уразуметь этого не может?

Т. почувствовал, как ёкнуло в груди сердце. «Вот и Митенька подрулил. Хорошо хоть, узнаю сразу. Ясности взгляда не потерял. А дальше что?»

— Так скажешь аль нет? — повторила Аксинья, безукоризненно подражая простонародному деревенскому выговору.

Она глядела на него всё откровеннее, с той лукавой и неизъяснимой тысячелетней загадкой в глазах, у которой, по меткому наблюдению Ницше, нет на земле иной разгадки, кроме будущей беременности.