Шрифт:
— Железной Бороде? — переспросил священник.
— Да, так графа называют в Третьем отделении.
— Откуда у вас эти сведения?
Кпопф с готовностью вынул из кармана сложенную газету:
— А вот, пишут в «Петербургских Дребезгах».
Священник засмеялся.
— На вашем месте я не придавал бы значения слухам, которые распространяют подобные издания. Это всё пустые сплетни, поверьте мне.
Кнопф посмотрел на часы, потом внимательно глянул на священника.
— Однако же сведения о домашнем аресте графа самые доподлинные, — сказал он. — У меня, знаете ли, есть знакомства в полиции. Мне это по секрету рассказали. И ещё много интересного.
— Что же именно, позвольте полюбопытствовать?
— Говорят, — сказал Кнопф, пристально глядя на отца Паисия, — граф Т. завёл себе двойника, высокого детину из крестьян. Сделал ему бороду из старого парика. И отправляет пахать к курьерскому каждый раз, когда хочет незаметно исчезнуть из усадьбы. А сам скрывается в переодетом виде. Садится на поезд, вот как раз где вы вошли, батюшка, и едет себе по делам…
— Вон оно что, — отозвался отец Паисий. — Интересно. Однако же, господин Кнопф, для торговца скобяными товарами вы очень осведомлены о полицейских делах.
— А вы, батюшка, для священника переизбыточно экипированы. Вон какой у вас револьверище-то под рясой, рукоять аж выпирает. Зачем вам такой?
Священник сунул руку под рясу и вытащил оттуда длинный сверкающий револьвер.
— Этот-то? — спросил он, с некоторым словно бы удивлением осмотрев его. — Да от волков. Приход наш в лесах, путь от станции далёкий. Дорога дальняя, да ночка тёмная…
— «Саваж», французский? — промурлыкал Кнопф. — Хорош. А давайте я вам свой покажу…
И он вытащил из-за пазухи горбатый полицейский «смит-и-вессон».
Странное положение дел сложилось в купе.
Фиолетовый священник и клетчатый господин сидели на своих кожаных диванах с револьверами в руках — и не то чтобы прямо угрожали ими друг другу (разговор их был скорее шуточный и весёлый), но всё же ясно и недвусмысленно направляли нарезные стволы друг на друга.
— И раз уж мы заговорили про графа Т., — сказал Кнопф. — Знаете ли вы, что такое непротивление злу насилием?
— Конечно, — ответил священник, поигрывая револьвером. — Это морально-этическое учение о недопустимости воздаяния злом за зло. Оно опирается на евангельские цитаты, правда, произвольно подобранные. Господь наш действительно сказал «ударившему тебя по правой щеке подставь левую». Но господь сказал и другое — «не мир я принёс, но меч…»
— Моральное учение, говорите? — спросил Кнопф, поглаживая пальцем барабан. — А у меня другие сведения.
— Какие же?
— Граф Т. всю жизнь обучался восточным боевым приёмам. И на их основе создал свою школу рукопашного боя — наподобие французской борьбы, только куда более изощрённую. Она основана на обращении силы и веса атакующего противника против него самого с ничтожной затратой собственного усилия. Железная Борода достиг в этом искусстве высшей степени мастерства. Именно эта борьба и называется «непротивление злу насилием», сокращённо «незнас», и её приёмы настолько смертоносны, что нет возможности сладить с графом, иначе как застрелив его.
Рассказ Кнопфа определённо действовал на отца Паисия — тот испуганно схватился рукой за бороду, словно опасаясь каких-то последствий для неё от этого рассказа. Ствол его револьвера, однако, по-прежнему смотрел в сторону Кнопфа.
— Железная Борода, — сказал он, вытаращив глаза, — вот оно что… А почему такая странная кличка?
Кнопф пожал плечами.
— Азия-с… А упомянутый вами моральный аспект непротивления злу — это просто декоративная философия, которую азиаты так любят присовокуплять к своим кровожадным военным искусствам. Поэтому преследователям, которые посланы в погоню за графом Т., велено открывать огонь, если он попытается оказать сопротивление.
— Какие ужасы вы рассказываете, — охнул отец Паисий. — Неужели они прямо-таки станут стрелять в этого отверженного? Ведь смерть вне лона церкви, пока над ним довлеет анафема — это верная дорога в геенну!
— Ах, батюшка, а что же делать служивым людям? Ведь графа иначе не взять. Это ужасный противник — хотя, надо признать, руки в крови он старается не пачкать. Его азиатская философия именно в том, чтобы не отвечать ударом на удар, а возвести между собой и противником смертельную преграду, о которую расшибётся атака, а вместе с ней и атакующий. Препона может быть любой, и в умении создавать её графу Т. нет равных.
— Значит, в графа будут стрелять? — переспросил отец Паисий.
Он, казалось, никак не мог вместить эту ужасную мысль.
— Боюсь, что да, — сокрушённо подтвердил Кнопф. В воздухе повисло напряжённое молчание. А затем дневной свет вдруг померк и наступила тьма — поезд въехал в туннель, и перестук колёс, отражённый от каменных стен, сразу заглушил все остальные звуки.
Неизвестно, что именно происходило в грохочущей темноте в следующую минуту или две. Но, когда опять стало светло, купе выглядело более чем странно.
В воздухе плавали клубы сизого порохового дыма. В оконном стекле зияли три пулевые пробоины. Простреленный клобук отца Паисия валялся на полу. Бессознательный Кнопф с багровым кровоподтёком на лбу лежал на кожаном диване, открыв рот и выставив перед собой связанные собственным галстуком руки. А отец Паисий возился с замками окна.
В дверь купе громко постучали. Отец Паисий никак на это не отреагировал — только удвоил усилия. Но окно не поддавалось: видимо, деревянная рама разбухла от сырости, и её заклинило.
В дверь постучали ещё раз.
— Отоприте!
— Одну секунду, господа, — откликнулся отец Паисий. — Мне только надо одеться.
С этими словами он примерился и ударил ногой в окно. Пробитое пулями стекло лопнуло и исчезло под ударом ветра. Быстро выдернув из рамы самые крупные осколки, отец Паисий швырнул их следом.
— Не валяйте дурака, открывайте немедленно! — раздалось из коридора. — Иначе мы выломаем дверь!
— Сейчас, сейчас…
Отец Паисий выглянул в окно. Впереди была широкая река — поезд уже подъезжал к мосту.