Чтение онлайн

— Вы сами выдали себя, сударыня, и донесли на вашего сообщника, — сказал прокурор. — Вас никто не выдавал.

Клодия опустила голову.

Оставим дом на улице Сент-Этьен и вернемся на улицу Святого Доминика, в кабинет Анри, которого мы оставили открывающим бумажник, найденный на углу улицы Берлин. Внимательный осмотр доказал ему, что в одной из стенок бумажника должно быть тайное отделение.

От нетерпения он не стал искать пружину, а, взяв ножик, разрезал кожу.

Четырехугольный конверт и сложенный в несколько раз листок бумаги упали на стол.

— Что я узнаю? — прошептал молодой человек. — Мои руки дрожат и сердце сжимается.

Взглянув на печать, Анри вздрогнул.

— Это герб де Латур-Водье! — воскликнул он. — И это письмо было адресовано доктору Леруа, в Брюнуа!

На листе, вынутом из конверта, он прочел:

« Мое завещание.

Я, герцог Сигизмунд де Латур-Водье, в здравом уме и твердой памяти, оставляю все мое состояние Пьеру-Сигизмунду-Максимилиану де Латур-Водье, моему сыну, родившемуся от брака моего с Эстер Дерие, заключенного в Брюнуа, 30 ноября 1835 года и засвидетельствованного в церковных книгах этого прихода.

Моей возлюбленной супруге, герцогине де Латур-Водье, я оставляю пользование всеми доходами с состояния до совершеннолетия нашего сына. После совершеннолетия Пьера-Сигизмунда-Максимилиана, герцогиня будет пользоваться всю свою жизнь половиной доходов.

Париж.

23 сентября 1837 года.

Сигизмунд де Латур-Водье».

«Мой названный отец знал содержание этого завещания, — с отчаянием подумал Анри, — и все-таки продолжал пользоваться состоянием».

Развернув другую бумагу, он с ужасом прочел ее:

« Я, нижеподписавшаяся Клодия Варни, живущая в Париже на улице Цирка, номер 16, действуя от моего собственного имени и от имени маркиза Жоржа де Латур-Водье и уполномоченная им на это, обязываюсь заплатить синьору Кортичелли восемнадцать тысяч франков ровно через месяц после смерти герцога Сигизмунда де Латур-Водье, если эта смерть будет последствием дуэли синьора Кортичелли с герцогом.

Париж.

Клодия Варни.

21 сентября 1837 года».

Внизу было написано: «Получил сполна».

И подписано: «Кортичелли».

«Он не только вор, — думал Анри, — но и убийца!… Все эти миллионы, которые я должен был со временем получить в наследство, в потоках крови!…»

Анри закрыл лицо руками и зарыдал.

Вдруг он поднял голову и сказал:

— И этот злодей дал мне имя точно так же, как должен был со временем дать состояние!… Чтобы спастись от позора, мне остается одно убежище — смерть… Я готов умереть, но прежде я поговорю с человеком, которого звал отцом.

Вынув из ящика револьвер, Анри убедился, что он заряжен, и положил его на завещание Сигизмунда и расписку Кортичелли.

Сделав это, он хотел пойти к герцогу, как вдруг в дверь кабинета послышался легкий стук.

— Кто тут? — спросил он.

Хорошо знакомый голос ответил:

— Открой, это я.

Отворяя дверь, запертую на ключ, Анри подумал: «Здесь или у него — не все ли равно?»

— Может быть, ты удивляешься, что видишь меня в этот час, — сказал герцог Жорж, — а между тем мое посещение очень естественно… Я не мог спать… Я слышал твой голос. Ты, может быть, нездоров? Я почувствовал беспокойство и пришел… Прошу тебя, успокой меня.

Герцог Жорж говорил отрывисто, с беспокойством глядя на бледное и взволнованное лицо своего приемного сына.

— Я не болен, герцог, — глухим голосом ответил Анри. — Но, может быть, я бессознательно говорил вслух, так как мой ужас и отвращение сильнее меня.

— Ужас и отвращение?… — повторил старик, невольно вздрогнув.

— Да. И в ту минуту, как вы постучались, я шел к вам…

— Что же ты хотел мне сказать?

— Вот что: сегодня утром я говорил об одном святом деле, порученном мне. Надо восстановить честное имя невинно опозоренного, несправедливо и незаслуженно приговоренного…

— Это мало меня интересует, — прошептал Жорж, стараясь скрыть волнение.

— Сегодня утром, — продолжал Анри, — я обвинял мистрисс Дик-Торн в том, что она вооружила руку Жана Жеди вместе с третьим сообщником, имени которого я не знал. Теперь мне это имя известно.

— Какое мне дело? — пробормотал сенатор, едва держась на ногах.

— Если вам до этого нет дела, то почему же вы так побледнели и дрожите?

Герцог постарался улыбнуться.

— Ты, право, сошел с ума. Почему тебе кажется, что я дрожу и отчего стал бы я дрожать?

Молодой человек, казалось, не слышал его.

— Человек, который хотел убить своего брата на дуэли и купил убийство своего племянника и доктора из Брюнуа, человек, который двадцать лет назад отравил Жана Жеди и неделю назад хотел убить его, человек, который поместил в сумасшедший дом жену своего брата и хотел сжечь заживо дочь Поля Леруа, — этот человек зовется не Фредериком Бераром, а Жоржем де Латур-Водье.

— Ложь!… — закричал сенатор. — Ложь!… Ложь!…

— Вот доказательства, — ответил Анри, жестом указывая на бумаги, лежавшие на столе.

— Доказательства?… Какие доказательства?

— Завещание герцога Сигизмунда и расписка Кортичелли.

Герцог изменился в лице, глаза его засверкали.

— В таком случае, опасности больше не существует… — едва слышно прошептал он. — Ты сожжешь эти бумаги… или, лучше, я сам сожгу их… Дай их мне!…

Герцог протянул руку, но Анри остановил его:

— Эти бумаги принадлежат Берте Леруа, от них зависит восстановление честного имени ее отца…

— Но мне они грозят эшафотом!… — прошептал Жорж.