Чтение онлайн

— Да-да, ну и что?

— Сегодня комиссия ему отказала.

— Как отказала?!

— А вот так. Взяла и отказала: «Вам не положен автомобиль, потому что остаток ноги у вас длиннее на два сантиметра нормы, которая позволяет выделять автомобиль инвалиду». — Нина Тимофеевна закрыла лицо руками и зарыдала: — Господи, именно эти два сантиметра не позволяют ему ходить с протезом. Ему так больно! А он так мечтал получить автомашину, вся надежда на нее! Хотел поступить в институт, активно заняться делами клуба воинов-интернационалистов.

— Когда он был на комиссии?

— Сегодня утром.

«Так вот почему у него был такой голос», — догадалась Вера Федоровна. Ее охватили гнев и возмущение. Она не могла сидеть и все время ходила по комнате.

— Безобразие, так это оставлять нельзя! Бюрократы, бессердечные люди! Я представляю состояние Павла.

Она, наконец, села рядом с Чайкиной, обняла ее за плечи.

— Успокойтесь, дорогая, я уверена, что все будет хорошо, выделят ему этот автомобиль, никуда не денутся.

— Ой, Вера Федоровна, неужели вы не понимаете, что дело не только в автомашине, а в отношении к человеку? Протезы делают как инквизиторские орудия пыток. Спросите у Лемехова, как он мучается с протезом. Они — врачи, а понять не могут, что молодого безногого парня лишают возможности жить нормальной человеческой жизнью. И плачу я не оттого, что ему машину не выделили, а оттого, что мне стыдно перед сыном за этих людей.

Я вчера была в минздраве, и там один чинуша чуть ногами не затопал: «Да знаете ли вы, что мы не имеем права нарушить инструкцию!» Он так и не понял, к чему я его призывала… А ведь я просила у него не машину, сгорит она! Я согласна своего сыночка на руках носить. Я ведь просила и требовала одного: не унижать и не оскорблять его. Он не заслужил такого отношения.

Вера Федоровна потянулась за плащом.

— Нина Тимофеевна, идемте к вам, побудем с Пашенькой. Успокойтесь, я уверена, все уладится.

На улице шел дождь, но они не стали садиться в троллейбус. По дороге Нина Тимофеевна успокоилась, и когда они вошли в квартиру, улыбаясь, спросила у сына:

— Ну и чем ты тут занимаешься без меня?

К их удивлению, на лице у Павла не было и тени грусти. Он рукой показал на стол, где лежал голубоватый конверт.

— Я письмо получил от ребят из нашей роты. Я словно сам там побывал, а они мне еще и подарок сделали.

Павел подошел к серванту, достал фотографию и протянул ее почему-то не матери, а Вере Федоровне.

— Это нас как-то замполит роты сфотографировал.

Вера Федоровна взяла небольшой любительский фотоснимок, и руки ее задрожали. На фото рядом с Павлом и еще одним солдатом стоял ее Коля.

— Коленька… — прошептала она.

Нина Тимофеевна, заглядывая через плечо Веры Федоровны, спросила у Павла:

— Когда вы сфотографировались?

— Где-то за неделю до моего ранения. Мы стояли втроем недалеко от спортплощадки, а тут мимо идет наш замполит и говорит: «Давайте я вас для истории сфотографирую». Снял с плеча фотоаппарат, щелкнул затвором и пошел дальше. Видите, не забыл фото прислать. Молодец!

Вера Федоровна не могла оторвать взгляда от фотоснимка.

— Вера Федоровна, возьмите себе эту фотографию, — тихо сказал Павел.

— Как дела у Алефина? — Нина Тимофеевна старалась отвлечь гостью.

— О, все в порядке. Он уже студент, можете его поздравить. Теперь очередь за Пашей. Он же имеет право на льготы.

— Да, но сначала надо с ногой довести дело до конца…

— А что с ногой? — перебила его Вера Федоровна. — Подумаешь, два сантиметра им мешают…

— Так они и мне мешают, — в свою очередь перебил Павел, — из-за них не могу протез надеть.

— И что ты хочешь сделать? — насторожилась Нина Тимофеевна.

— Хочу сделать операцию, — коротко и неожиданно жестко ответил парень и, опираясь на костыли, тяжело направился в другую комнату.

— Как операцию? — воскликнула Нина Тимофеевна, бросаясь за ним.

— Мама, послушай… — Павел обернулся, лицо у него было спокойным. — Ты же прекрасно знаешь, какие боли я переношу из-за того, что у меня культя длиннее. Если сделаю операцию, то я смогу спокойно передвигаться и автомашина мне не понадобится.

— Правильно, Пашенька, — поддержала его Вера Федоровна, — жизнь жестока и за право быть счастливым надо бороться. Я получила письмо от шестерых матерей. У них сыновья погибли в Афганистане. Женщины предлагают создать Клуб или Совет или еще какое-нибудь объединение матерей погибших воинов-интернационалистов.

— И что они будут делать? — спросила Нина Тимофеевна.

— Помогать семьям погибших, заботиться об инвалидах да о тех ребятах, которые отслужили и вернулись домой.

— Правильно. Ведь каждой матери, чьи дети полегли там, — поддержала Нина Тимофеевна, — в первую очередь нужно задушевное, теплое слово. Вы, Вера Федоровна, посоветуйтесь с Иваном Леонидовичем Лемеховым. Он очень интересуется этим вопросом.

Было уже поздно, когда Вера Федоровна собралась уходить. Она уговорила Нину Тимофеевну не провожать ее и пешком пошла домой. Хотелось побыть одной, и сильный частый дождь ей не был помехой.

Проверяющих оказалось четверо: старший группы подполковник и трое младших офицеров. Их форма резко отличалась от той, которую носили военнослужащие ограниченного контингента советских войск в Афганистане. Все четверо — показательно-подтянутые, с блестящими нашивками и петлицами.

Подполковник сухо спросил у Бунцева:

— Замполит батальона, надеюсь, не в отлучке? Комбат вспыхнул, хотел ответить резко, но заставил себя сдержаться.

— Заместитель командира батальона по политической части майор Шукалин не в отлучке.

— Так где же он?

— Беседует с представителем министерства государственной безопасности Афганистана подполковником Джалалом.

— Как беседует? Он, надеюсь, поставил в известность кого следует о предстоящей встрече и беседе с представителем иностранного государства?