Чтение онлайн

— Мама!

Только сейчас Фрида Брентен заметила, что в кухню кто-то вошел. Она увидела сына, он улыбался ей, и на еще молодом лице ее радостно засияли ему навстречу большие лучистые глаза.

— Ты?

Она стряхнула мыльную пену с покрасневших от горячей воды рук. Вальтер обнял мать и был рад, что она на мгновение прижалась мокрым воспаленным лицом к его груди и не заметила его смущения.

— Слава богу! Ты наконец дома!

— Где отец?

— В столовой. Считает минуты до твоего возвращения. В тюрьме нам сказали, что раньше трех-четырех часов тебя и ждать нечего. А я хотела справиться со стиркой до обеда… Ты хорошо выглядишь, сынок. Совсем не похудел… Голоден? Приготовить хороший завтрак?

— Я не хочу есть, мама.

Но Фрида Брентен уже поставила чайник на плиту.

— Стираешь на людей?

— Не спрашивай! С тех пор, как пришлось продать магазин, все пошло под гору. Я рада хоть что-нибудь заработать. Но убирать конторские помещения ноги мои не позволяют. Стирать — это я еще могу.

Карл Брентен поднял голову и повернулся лицом к двери. Он сидел в кресле, спиной к двери. Вальтер видел, что руки отца беспокойно скользят по подлокотникам кресла. Лицо как-то неестественно раздуто, щеки, шея и подбородок дрябло обвисли.

— Здравствуй, папа!

Вальтер взял его руку и испугался, такая она была вялая, бессильная. Губы шевелились, но слов не слышно было. Он придвинул стул и сел против отца.

— Ты болен, папа?

— Всё глаза, знаешь ли. Глаза меня совсем убивают.

— Надо тебе исследоваться.

— Нет, нет! — с ужасом отмахнулся Карл Брентен. — Бога ради, никаких исследований. Я все равно долго не протяну.

— Ну что ты в самом деле? Тебе еще и пятидесяти нет, а ты собираешься поставить точку.

— Один глаз они мне погубили. Если еще… Нет, уж лучше конец.

— Брось, папа, эти речи. Ты ведь еще видишь. И если…

— Еще, сынок! Да, еще. Но как раз здоровый глаз меня и беспокоит. Со дня на день он видит все хуже.

— Теперь я дома, папа, и все будет хорошо. Вылечим тебя. Поместим в санаторий.

— Для бедного человека санаторий — его кровать.

Вальтер незаметно оглядел комнату. Она показалась ему какой-то странно пустой. Присмотревшись, он увидел, что нет комода красного дерева. И стенных часов, мелодичный звон которых так любил отец. И еще, наверно, немало вещей не хватает.

— Ты был уже в МОПРе? — спросил отец.

— Я еще нигде не был. Ведь только час назад меня выпустили… МОПР? Что это такое и что мне там делать?

— Освобожденные политические заключенные получают там пособие. Говорят, размер его устанавливается по длительности заключения.

У Вальтера вся кровь отхлынула с лица. Плохо, видно, очень плохо обстоят дела…

IV

Вальтеру показалось, что Кат удивительно переменилась. Стала очень стройной. И волосы коротко остригла.

— Твои чудесные волосы!..

— Они были чересчур длинные и тяжелые, у меня вечно болела голова, — ответила Кат несколько раздраженно. Коротко стриженные волосы только, что входили в моду, и случалось, что мальчишки на улице кричали ей вслед: «Гляди-ка, Аста Нильсен!»

— Так вот сразу взять и обкорнать…

— Тебе очень нужны были мои волосы?

— Почему столько нервозности?

— Нет никакой нервозности, я рада, что ты наконец на воле.

— И какая ты стройная стала!

— Это все покрой платья. Ты, однако, нисколько не исхудал. Пожалуй, даже пополнел.

— От жидкой баланды. И от сиденья.

Так протекала их встреча после многомесячной разлуки. Оба чувствовали глубокое отчуждение.

Под вечер, когда Кат освободилась, они встретились на Стефансплаце, у входа в Ботанический сад. Густым потоком, устремляясь к вокзалу городской железной дороги Даммтор, шли конторские служащие.

— Какие у тебя планы на сегодняшний день? — спросила Кат.

— Никаких.

— Никаких? Как это понять?

— Я хотел повидаться с тобой, поговорить обо всем.

— Хочешь посмотреть на него?

— С удовольствием.

— Хорошо. Возьмем такси.

— В кармане у меня пусто, — сказал Вальтер.

Сидя в дребезжащем такси, Кат рассказывала:

— Ему там хорошо. Старики просто трогательны. Он так и брызжет жизнерадостностью. Правда, это недешево обходится.

Вальтер между тем прикидывал, сколько месяцев сейчас ребенку. Еще и полугода нет ему. Он спросил:

— Часто ты его навещаешь?

— Часто ли? Да чуть не каждый вечер. В субботу забираю его к себе. До недавнего времени я ведь его еще кормила.

— Почему ты отдала его?

— А что ж мне было делать? Ведь я работаю… Тут уж думано-передумано, поверь!

— Теперь и я буду зарабатывать.

— Пока в кармане у тебя ветер свищет.

— В тюрьме я не зарабатывал.

Не доезжая Конного рынка, перед старинным двухэтажным домом, много лет назад бывшим, вероятно, летней резиденцией какого-нибудь патриция, Кат велела шоферу остановиться. Она расплатилась и, опережая Вальтера, поспешила к дому; над подъездом в стиле барокко еще можно было различить дату: 1797 год.

Фрау Клингер, женщина лет под шестьдесят, с хорошим лицом, полным материнской доброты, встретила Кат, как члена своей семьи, и долгим испытующим взглядом посмотрела на Вальтера. Она, по-видимому, догадывалась, что это отец ребенка.

Кат, стремительно пройдя через квартиру, выбежала в сад. Там, под старым каштаном, в белой коляске, лежал малыш.

Вальтер еще только подходил к дверям, выходившим в сад, а Кат уже успела вынуть сынишку из коляски, и Вальтер увидел у нее на руках смеющееся крохотное существо, весело болтающее ножками.