Чтение онлайн

В конце коридора горел свет. Библиотека или кабинет. Перед горящим камином в кожаном кресле сидел мужчина с трубкой.

— Извините, — тихонько сказала Джинни.

Это был отец Корки. В приглушенном свете он казался совсем мальчишкой; наверное, дети у него родились совсем рано. Очень красивый мужчина. Гораздо привлекательнее своей дочери. Он снял очки, и стало заметно, что глаза у него в слезах, словно он чем-то очень сильно огорчен.

— Ты та девочка из Техаса, да? — спросил он, вытирая ладонью глаза.

Джинни кивнула.

— Ну и как тебе здесь?

— Все вокруг зеленое. Трава красивая. — Ничего больше она не смогла придумать и боялась сказать какую-нибудь глупость.

— А, газоны. Да, спасибо. — И добавил: — Мой прадед некоторое время жил в вашем штате, еще до вступления Техаса в Союз. Он фактически содействовал этому процессу. Но потом началась Гражданская война, и он вернулся домой. Мне всегда хотелось своими глазами увидеть те места.

— Так приезжайте.

— Обязательно, как-нибудь. Сейчас, похоже, все туда едут за большими деньгами. Наверное, стоит поглядеть на это дело.

Она промолчала.

— Что ж, — кивнул он, вновь надевая очки, — мне нужно возвращаться к работе. Доброй тебе ночи.

На следующее утро после завтрака Корки тихонько шепнула ей, что не стоит тревожить отца, когда тот работает в библиотеке.

— Он заканчивает роман, — объяснила Корки. — Он его очень долго писал, его сейчас нельзя волновать.

Джинни понимающе кивнула и извинилась. Она все пыталась припомнить, видела ли хоть раз своего отца плачущим. Нет, никогда.

В следующие выходные она навестила Джонаса в Принстоне. Путешествовать в поезде ей понравилось, она чувствовала себя совсем взрослой — еще бы, в чужих краях едет в одиночку. Наверное, она никогда не сможет привыкнуть к здешней зелени. Повсюду этот душок плесени, разложения — что бы ты ни делал, деревья все равно вырастут, виноградные лозы обовьют все стены, все твои труды скроются под буйно цветущей зеленью, а сам ты обратишься в гумус, удобрение для этой влажной плодородной земли, как и все, кто жил здесь до тебя. Раньше здесь все было как в Техасе, но теперь остались только люди, бесконечные толпы людей, и нет места ничему новому.

Джонас встречал на станции, она крепко обняла брата, надолго прильнула к нему. Она даже надела свой жемчуг и нарядное платье.

— Ну, как ты там справляешься?

— Ой, все отлично.

Он потрогал ее ожерелье, хотел было что-то сказать, но сдержался.

— Ты привыкнешь, — заверил брат. — Уж лучше так, чем застрять навеки в МакКаллоу или Карризо. Там ничему толковому не научишься.

— Люди тут какие-то холодные.

— Есть такое.

— Я ехала в поезде с двумя мужчинами, и они со мной даже не поздоровались. За целый час ни словечка.

— Да, здесь все по-другому.

Потом они встретились с приятелями Джонаса — Чипом, Нельсоном и Банди. В два часа дня все трое уже были навеселе. Чип расхохотался, услышав ее акцент. Сам он был какой-то мягкий и округлый, не то чтобы жирный, но пухлый, с сильно обгоревшим на солнце лицом и безмерным самомнением по поводу собственной внешности.

— Черт возьми, МакКаллоу. Вы двое действительно из Техаса. А мы сначала не верили, этот парень, — он ткнул пальцем в Джонаса, — ловко маскировался. — Потом, прищурившись, окинул Джинни оценивающим взглядом. — Банди, эта малышка ничуть не уступает братцу. Мы сидим рядом с самыми чистокровными южанами на этой планете.

Джинни покраснела, и Банди потрепал ее по плечу:

— Не обращай на него внимания. Мы все здесь настолько привыкли к местным нравам, что просто не понимаем, как себя вести, когда появляются новички.

Но Чип все не отставал:

— Что вы думаете по поводу войны, мисс МакКаллоу? Следует ли нам послать туда морскую пехоту?

Вид у нее был, надо думать, озадаченный.

— О той, что Гитлер начал? На прошлой неделе?

— Не знаю, — пролепетала она.

— Бог мой, МакКаллоу. Чему вас там учат, в этом вашем Гринфилде?

— Благословенным MRS [69] , — картинно воздел руки Нельсон.

— Да бросайте вы эту свору потаскух и перебирайтесь в Портер. Мы все устроим. В этом чертовом Гринфилде вы ничему не выучитесь.

И так несколько часов кряду. Все, что она знала, было давным-давно известно этим взрослым парням, обо всем они уже успели переговорить. Наконец они с Джонасом пошли прогуляться по кампусу.

— Они просто подшучивают над тобой, Джинни.

— Ненавижу их, — надулась она. — Вообще всех здесь ненавижу.

Она думала, что хотя бы вечер они проведут вдвоем, но Джонасу нужно было работать. В следующий раз, предложил он, Джинни могла бы остаться в его комнате и познакомиться с остальными друзьями. Они славные ребята. Ничего не стоит пристроить ее в Барнард [70] , когда придет время. Но прямо сейчас он ужасно устал и не успевает с подготовкой к зачетам. Потому что весь день пил с дружками, подумала она.

Джинни хотела было напомнить ему, что три часа провела в поезде, чтобы повидаться с ним, и ей предстоят еще три часа обратного пути, но слишком разозлилась, чтобы говорить. В Нью-Йорк она вернулась уже затемно, поезда на Коннектикут надо было ждать. Она прогулялась неподалеку от станции, разглядывая витрины ломбардов, при этом поминутно натыкаясь на прохожих. Мужчины глазели на нее так, что в Техасе их если и не пристрелили бы, то уж наверняка задержали для допроса. Газетные заголовки в истерике вопили о войне, Германия захватила Польшу. В Гринфилде она чувствовала себя настолько несчастной, что на этом фоне даже начало войны прошло незамеченным.

В Гринфилд она вернулась, когда уже начинали гасить свет, поесть забыла, так что пришлось ложиться спать голодной. Утром Корки сообщила, что скоро в школе состоится бал. Нужно пригласить приятеля, а лучше нескольких. Даже Корки, которую такие вещи не интересовали, составила список из двух дюжин молодых людей, намереваясь разослать приглашения всем сразу. Джинни, извинившись, сбежала в библиотеку и просидела там весь день.

Это катастрофа. Мало того что ей некого пригласить (единственные ее знакомые парни — это приятели Джонаса), но в прошлые выходные, когда девочки веселились на вечеринке у родителей Корки и затеяли танцы, выяснилось, что она не знает ни одного движения. Чарльстон, хэт-дэнс, вальс, бокс-степ. Ей незнаком ни один из этих танцев. Корки попыталась показать, но все без толку, абсолютно бесполезно; на то, чтобы выучить все эти штуки, нужны годы и годы. А значит, ее ждет позор. Ведь даже верховая езда в компании этих девиц — а в этом-то она была мастером — превратилась в унижение.

Между тем все вокруг только и говорили что о предстоящих танцах, особенно о рождественских балах; им уж по четырнадцать, почти взрослые. Джинни осознала, что ее одноклассницы всю жизнь готовились к этому событию. Пока она ездила к Джонасу, остальные барышни провели день в беготне по магазинам в компании своих матушек, выбирая бальные платья. И, разумеется, у каждой из них полно знакомых достойных парней, которые с радостью приедут из других школ.

В субботу она собрала небольшой чемоданчик, сказала Корки, что решила еще раз навестить Джонаса. Села в поезд до Нью-Йорка, а там попыталась отыскать банк — на путешествие, которое она замыслила, денег не хватало, — но выяснилось, что все банки закрыты на выходные. Все-все? Да. В конце концов она добралась до ломбарда рядом со станцией. Человеку за прилавком на вид было за пятьдесят, выглядел он так, словно постоянно недоедал и редко выходил на свежий воздух. Говорил мужчина с сильным иностранным акцентом. Джинни никогда прежде не видела таких евреев. Она протянула ему бабушкин жемчуг.