Чтение онлайн

Сложив в простодушном восторге белоснежные руки, она с безмолвной благодарностью подняла к небу ликующий взгляд и прошептала, обращаясь к себе самой:

— Я думала, что такое счастье невозможно! Но теперь я чувствую, я вижу… он меня любит!

— И вы тоже любите его! — крикнул в ярости король.

С той же искренностью, что изумляла и приводила в смущение Генриха, она мягко произнесла:

— Да, я люблю его. Когда я видела, как он, такой смелый и такой гордый, проходит под моим окном, как. его бесстрашный взор, встречаясь с моим, становится ласковым и нежным, я чувствовала себя счастливой, сама не зная почему. Я не называла это любовью, не спрашивала себя, люблю ли я его и любит ли он меня… Когда я увидела, что он встал перед вами с угрожающим видом, запретив приближаться к моей двери, я почувствовала огромную радость. Я сразу узнала вас… уверена, что и он вас узнал… Но это его не остановило… и он без колебаний направил шпагу вам в грудь… направил ее в грудь короля!

— Ах, дьявольщина! Я бы не советовал слишком часто напоминать мне об этом его подвиге! — проворчал Генрих.

Словно бы не слыша, она продолжала, воспламеняясь все больше и больше:

— Я поняла, что если он осмелился на такое неслыханное дело, то, значит, он любит меня… меня! Счастью моему не было предела! Я смотрела и слушала с замиранием сердца… и увидела, что он может убить вас… Зная, кто вы для меня, я почувствовала, что не должна дать ему пролить вашу кровь… и вмешалась вовремя. А он не понял, почему я так поступила… Не знаю, что ему показалось, о чем он подумал… Но я догадалась, что он хочет умереть, что эта безумная бравада, это предложение сопровождать вас в Лувр означает нечто вроде самоубийства… ради меня… из-за меня… И я почувствовала, как кровь застывает у меня в жилах, и словно свет вспыхнул в моей душе: я поняла, что если он умрет, я тоже умру, потому что я тоже его люблю!

Она говорила это не королю — то были просто мысли вслух. Само сердце ее изливалось, и она пьянела от собственных слов, все больше убеждаясь в их истине. Она раскраснелась, глаза ее сверкали, коралловые губки приоткрылись в улыбке, полной бесконечной нежности. О короле она, казалось, совершенно забыла, а тот смотрел на нее задумчиво, не в силах сдержать изумления и восхищения.

И в самом деле, она была так прекрасна в своем целомудренном порыве, что напоминала мадонну с картины гениального художника.

— Глупые бредни, — воскликнул наконец король, — химеры, с которыми пора расстаться!

Бертиль, смертельно побледнев и устремив на него встревоженный взор, пролепетала:

— Что Ваше Величество хочет сказать?

— Я хочу сказать, что этим мечтам вполне могла предаваться бедная, никому не известная девушка… но теперь вас ждет блистательное будущее, и вам пора проститься с ничтожным прошлым… Ваши устремления должны соответствовать новому высокому рангу.

И вновь эта поразительная девушка, отвергающая — разумеется по недомыслию — все устои общественного порядка, эта странная девушка в очередной раз сумела поразить короля.

Вместо радости и признательности, которых он ожидал с полным основанием, на лице Бертиль выразилась мука; заломив в отчаянии руки, она с пылкой горячностью вскричала:

— Умоляю Ваше Величество не заниматься мною. Высокое положение совсем не привлекает меня. Клянусь вам, что я буду очень жалко выглядеть при вашем дворе, сир! Моя жизнь, которую вы назвали ничтожной, мне самой кажется завидной и желанной. Ее простота мне не в тягость — напротив, она мне дорога, и я не желаю ничего иного. Я счастлива здесь и прошу лишь об одной милости — оставить все как есть!

Ошеломленный Генрих думал: «Черт возьми, что это за девушка? Я предлагаю ей состояние, способное ослепить самых богатых и самых знатных людей, а она приходит от этого в ужас и отчаяние!..»

Вслух же он произнес, указывая на бедную обстановку комнаты:

— Ведь это нищета! Я подарю вам дворец. У вас будет дом, как у принцессы, толпа лакеев, горничные, оруженосцы, пажи, камеристки, свитские дворяне… Сто тысяч ливров ренты пожизненно, титул, допустим, маркизы… для начала, пока я не подыщу вам какого-нибудь принца, молодого, смелого и красивого… Вы только представьте себе все это. Подумайте, прежде чем сказать нет.

Она воскликнула почти рассерженно:

— Я ничего не хочу — ни титулов, ни ренты, ни прекрасного принца! Я прошу только одного: остаться тем, что я есть. От матери я унаследовала драгоценности и имение Сожи, которое приносит по меньшей мере две тысячи ливров в год. Я богата, сир. Для меня этого даже много, и на бедных я расходую больше, чем на себя. Мне нет нужды раздумывать… Я много лет раздумывала, как поступлю, если произойдет то, что случилось сегодня. Прошу вас — смиренно, но со всей твердостью — забыть обо мне, оставить меня в нынешнем моем положении. Если вы окажете мне эту милость, моя благодарность к вам будет бесконечной.

— Клянусь Святой пятницей! Да это просто безумие! И все лишь потому, что вы повстречали этого прощелыгу!

Девушка выпрямилась, и на ее нежном лице появилось жесткое, почти суровое выражение. С удивительной холодностью она произнесла:

— Мне хотелось бы узнать, что намерен король делать с юношей, которого назвал прощелыгой?

В хитрых глазах Беарнца блеснул лукавый огонек, доказывавший, что он уже решил для себя этот вопрос.

— Вам известно, какое ему будет предъявлено обвинение? — небрежно осведомился он, следя краем глаза за дочерью.

Бертиль слегка побледнела, однако ответила твердым голосом:

— Да. Это называется оскорблением величества!

— Так вот, он понесет наказание, предусмотренное в подобном случае.

Девушка побледнела еще больше. Но в голосе ее сохранилась прежняя твердость, и королю даже показалось, что он слышит некую угрозу, когда она спросила:

— Это неизбежно? Ничто не может заставить вас изменить решение?

— Ничто! — решительно ответил король.

А про себя добавил: «Клянусь Святой пятницей! Любопытно, что она предпримет?»

Теперь Бертиль была бледнее смерти. Но — поразительная вещь! — она вовсе не потеряла спокойствия. Встав прямо перед своим отцом и пристально глядя ему в глаза, она сказала безжизненным голосом:

— Сир, дочь Бланш де Сожи умоляет вас помиловать этого молодого человека. Дочь Бланш де Сожи, вы слышите, сир?

Генрих, пораженный такой торжественностью, на секунду заколебался. Но он решил довести дело до крайности, а потому ответил ледяным, не допускающим возражения тоном:

— Даже если бы сама Бланш де Сожи восстала из могилы, чтобы умолять меня о пощаде, я сказал бы: нет!