Чтение онлайн

Глядя на него глазами чистыми, как лазурь неба в летний день, она сказала очень просто:

— Я не знаю вас, это правда! И говорю с вами впервые, это тоже правда! Но ведь и вы не знаете меня, однако без колебаний обнажили шпагу против короля Франции, чтобы защитить дом незнакомой девушки!

Он прохрипел:

— Я думал…

Ему хотелось ответить: «Я думал, что вы чисты и невинны. А вы ждали только удобного случая, чтобы продать себя подороже!» Да, он собирался сказать это, несчастный! Но такое целомудренное достоинство отличало эту девочку, такое сияние любви исходило от ее чела, что оскорбительные слова застряли у него в горле. Свирепея от того, что не смеет высказать наболевшее, он буркнул:

— Вас ждет король, мадам!

— Знаю… И ради вас я заставляю ждать короля… А вы хотите умереть! Слушайте же, хотя это постыдная тайна… но вам я ее открою… Король! Только раз мне довелось его увидеть, издали… Никогда я с ним не говорила, мы с ним не знакомы, а между тем он мой отец!

В искренности этих слов невозможно было усомниться. Жеан им поверил сразу. Словно оглушенный признанием, которое нелегко далось нежной Бертиль, он тяжело рухнул на колени и умоляюще сложил руки, бормоча:

— Простите! Простите меня!

Она с бесконечным состраданием посмотрела на несчастного, рыдавшего у ее ног, и, побледнев при воспоминании, продолжила все с той же нежностью:

— Чтобы вы стали убийцей моего отца! Вы… Возможно ли? Могла ли я допустить такое?

Он хрипел, прижимаясь к земле:

— Будь я проклят! Раздавите меня, как гадину!

Покачав своей прелестной головкой, она склонилась к нему и еле слышно выдохнула:

— Теперь вам известна постыдная тайна моего рождения. И мне остается сказать вам одно… я тоже думала… но, наверное, ошибалась…

Она раскраснелась в своем восхитительном целомудренном волнении. И на сей раз гордыню с ревностью словно бы смело могучим дыханием любви. На сей раз он понял все с полуслова и, опьянев от радости после того, как едва не лишился рассудка от ярости и муки, пролепетал:

— Говорите же!

И эта невинная девочка, которая, не зная любви, подчинялась лишь движениям своего сердца, не спрашивая, какое чувство им руководит, забыв, что в первый раз говорит с незнакомцем, чьим гордым обличьем и красивым лицом любовалась, украдкой высматривая его в доме напротив, поняла, что этим сердцем она завладела навеки. Внезапно ее мозг пронзила ослепительная мысль, что, если он умрет, то и ей тоже останется только умереть. И очень просто, с возвышенной искренностью, с изумительной откровенностью, не ведающий о лицемерии, она сказала то, что думала:

— Я не сумею объяснить… Но я чувствую, если вы теперь умрете… умру и я!

Выпрямившись и побледнев, считая, что добавить к сказанному уже нечего, она взошла по ступенькам и скрылась за дверью, тихонько прикрыв ее за собой.

— Силы небесные! — вскричал влюбленный. — Она меня любит! Возможно ли это? Я не ослышался? Этот чистый взгляд, эти слова… Сон это или явь?

Его переполняла неслыханная радость, от которой словно крылья вырастают за спиной. Он вскочил на ноги с пылающим лицом, схватившись за эфес своей шпаги, и в горящих глазах его блистал вызов всему миру.

Только тут он заметил, что шевалье де Пардальян все еще не ушел. Он не видел, с какой меланхолической улыбкой смотрел на него старый дворянин на протяжении всей предыдущей сцены, которая, видимо, пробудила в нем воспоминания одновременно сладостные и ужасные, ибо, вопреки обыкновению, Пардальян казался очень взволнованным,

Жеан не стал задаваться вопросом, почему шевалье остался и чего ждет. Он забыл, что поссорился с этим незнакомцем сегодня днем, что готов был убить его несколько минут назад и что должен драться с ним завтра утром. Он понимал только одно: этот человек все видел и все слышал, а, стало быть, перестал быть незнакомцем, перестал быть врагом, а стал, хотя бы на мгновение, другом. Это был свидетель, с которым можно было говорить о ней. И он с ликованием воскликнул:

— Вы слышали, правда? Мне это не приснилось? Она сказала: «Если вы умрете, я тоже умру!» Ведь она это сказала, правда?

Пардальян вздрогнул, как человек, вернувшийся в реальный мир, и, обратив на юношу взгляд, где уже не было прежнего привычного для него лукавства, ответил очень серьезно:

— Гм! Кажется, я действительно слышал нечто в этом роде!

— Она это сказала! — вскричал влюбленный, упиваясь даже таким уклончивым подтверждением. — Ах, черт возьми! Теперь весь мир принадлежит мне! Я хочу завоевать все его сокровища, чтобы сложить к ее ногам! Я хочу корону, чтобы увенчать этот благородный лоб!

Пардальян вглядывался в него с очевидной благожелательностью. Впрочем, оно и понятно: было бы трудно найти второго столь щедро одаренного природой молодого человека.

Он был выше среднего роста и превосходно сложен; в каждом движении его ощущалась изумительная гибкость и непринужденность. Поджарый и мускулистый, он отличался необыкновенной силой. У него были тонкие черты лица, кожа редкостной белизны, длинные черные волосы, вьющиеся от природы, красиво очерченный рот, над которым топорщились юношеские усики. Но самой чудесной особенностью его внешности, придававшей ему неповторимое обаяние, были глаза — два огромных черных алмаза, — обычно сверкавшие невыносимым блеском, но иногда, как сейчас, проникнутые странной кротостью.

Широкая грудь его была затянута в серо-голубой бархатный колет. Сильные ноги обуты в высокие сапоги из мягкой рыжеватой кожи, с очень высокими каблуками и с громадными шпорами, победоносно звеневшими при каждом шаге. Широкий отложной воротник оставлял открытой мощную шею, словно бы выточенную из белоснежного мрамора. (Вероятно, именно ему была обязана своим появлением на свет эта мода, которой предстояло расцвести несколькими годами позже. ) Вместо перевязи он нацепил широкий шарф из белого шелка — именно этот цвет, по его наблюдениям, предпочитала Бертиль. Шляпа, украшенная алыми перьями, была залихватски сдвинута набок, перчатки с раструбами доходили до локтей, а на старом кожаном поясе болталась невероятных размеров шпага.

Все выглядело несколько потертым, заношенным, выцветшим, но зато блистало чистотой, а появившиеся кое-где прорехи были аккуратно заштопаны. Носил же он свой костюм с непринужденностью знатного вельможи, с природным изяществом, что не могло укрыться от взгляда внимательного наблюдателя, каким был Пардальян, умевший быстро оценивать как людей, так и вещи. Надо полагать, этот тонкий знаток не нашел изъянов в наружности и в одеянии Жеана Храброго, ибо улыбался все с той же очевидной благожелательностью.