Чтение онлайн

Первый улов притонили еще до обеда. Ничего хорошего не попалось — несколько ящиков мелкой рыбешки, почти один сор. Часть ее выбросили обратно в озеро, чтобы подросла к будущей зиме, часть отдали помощникам-крестьянам, а что покрупнее — пустили в садок.

Второй залов решили сделать на середине озера. Дно там было неровное, глубокие ямы перемежались с мелями. Вытаскивать мотню пришлось уже поздно вечером. Только теперь рыбаки могли оценить по достоинству озерные богатства: одних лещей оказалось около полутора берковца, и все крупные, от шести до десяти фунтов каждый. Щук тоже набралось пуда четыре, не считая нескольких ящиков мелкоты. Рыбаки повеселели и еще проворнее принялись взвешивать рыбу, наполнять ящики и устанавливать их на санях, чтобы сейчас же отправить на станцию для отсылки в Ригу Гарозе. Поручив Индрику Осису развесить невод, Оскар уехал с первым обозом рыбы на станцию.

— Смотри не забудь привезти водки! — крикнули ему вдогонку парни.

— Ничего не выйдет. Вы тогда весь дом перевернете.

Все же огорчать их Оскару не хотелось. Люди столько времени дрогли на льду, уж по глотку-то водки они заслужили. Когда он поздно вечером вернулся на хутор, никто еще не ложился, все ждали, не привезет ли чего кормщик. На обратном пути он действительно зашел в трактир и взял две бутылки. Калнбирзе сказал, что днем он заварил ячмень на пиво и через несколько дней можно будет устроить вечеринку.

В полночь раздался громкий лай. Какой-то высокий человек отбивался во дворе от собак. Он бросал в них комьями снега и устрашающе топал ногами, но собаки чувствовали себя в безопасности и все ближе подступали к чужаку. Наконец он догадался поползти на четвереньках, взяв в зубы шапку. В таком положении застал его у дверей сам Калнбирзе, который вышел взглянуть, кого там рвут собаки.

— Эй, гость, чего надо? — крикнул он сердито.

— Разве я виноват, что у вас тут такие звери! — отозвался человек, все еще не поднимаясь с четверенек. — Да прогоните их скорее, а то они меня живьем сожрут! Долго еще мне придется тут ползать? — руки совсем застыли.

Когда хозяин унял собак, человек поднялся на ноги.

— Здесь, что ли, остановились рыбаки с поморья?

— Да, здесь. А что вам нужно?

— Я тоже из артели. Они меня дорогой бросили.

— Так это вы, значит, отстали на станции? Тогда заходите.

Оказалось, что это прибыл Джим, пробродивший двое суток по курземским дорогам. Все неводчики в одну минуту повскакали с постелей и со смехом и шутками окружили Джима.

— Ты еще жив? — удивлялся Янка. — А я уже думал, давно на тот свет отправился.

— Почему не писал с дороги? — подтрунивал над ним Кристап. — Мы было хотели дать объявление в газету: не видал ли кто большого дога из поселка Чешуи, отзывается на кличку Джим.

— А ну вас! Чего пристаете! — досадливо ворчал Джим. — Думаете, легко было вас найти? Хорошо еще, что полицейским в лапы не попался. Там уж искали, искали…

Ему пришлось рассказать о том, как он в первую ночь заблудился и пошел обратно в Ригу, потом выспался в сарае на сене, а утром стал разузнавать дорогу к озерам. Потом началась метель, и он просидел у какого-то портного до следующего утра. Дорогой отморозил ухо и растер до крови ноги.

Когда Калнбирзе рассказал, в каком положении он застал во дворе Джима, над Косоглазым стали смеяться еще пуще. С этого времени его прозвали: «Джим — гав-гав!» Он и на взморье вернулся с этой кличкой, и когда парни бывали в хорошем настроении, они всегда просили его рассказать, как это он прогуливался на четвереньках.

С ближним озером было покончено за пять обметов. Затем рыбаки перебрались на другое озеро, где работы должно было хватить недели на две. Там иногда удавалось сделать за день по два обмета, в другой раз приходилось довольствоваться одним.

Вечера на хуторе Калнбирзе проходили весело. После тяжелого трудового дня долго звенели там песни. Постоянно собиралась молодежь с соседних хуторов. У одного парня была гармошка, другой играл на скрипке. В большой людской расставляли вдоль стен скамейки, рыбаки снимали тяжелые сапоги и танцевали с девушками.

Вдали от дома, без надзора старших, парни быстро распустились. Почти каждый нашел себе невесту. Иногда по утрам, когда надо было отправляться с неводом на озеро, у Оскара оказывалось под рукой не больше двух-трех человек — нельзя же было отпускать девушек с вечеринки одних. Ничего удивительного, если проводы затягивались до позднего утра и кое-кто просыпался под чужой крышей. Всюду парней встречали гостеприимные хозяева, в каждом доме варилось пиво. «Пейте, ешьте, дорогие гости, не забывайте нас…»

Все выдавали себя за холостых и за сыновей зажиточных хозяев. У отца Джима на взморье была лавка и моторка — словом, выходило так, что он сын самого Бангера; Индрику Осису в Чешуях принадлежала консервная фабрика; Кристап должен был получить в наследство два парусника, и даже безродный Кривой Янка приобрел отца, у которого было большое хозяйство, несколько неводов и морских мереж. В Курземе они приехали вовсе не из-за нужды, не за хлебом насущным, а так только, поразвлечься немного, — у них там это принято.

У одного Оскара не было ни большого хозяйства, ни фабрики, он по-прежнему оставался простым рыбаком, которого ждали в родном поселке жена с сыном. По вечерам, когда в большой людской играла гармоника и молодые люди, подогретые пивом, веселились напропалую, Оскар сидел в сторонке и наблюдал их с чувством щемящей боли. С какой радостью он присоединился бы к своим беспечным товарищам! Он никогда не мог быть с Анитой таким, какими были его товарищи с подругами. Ах, если бы она была простой девушкой-рыбачкой, которая не стыдится облипших чешуей красных рук, — насколько счастливее сложилась бы его жизнь!

Иногда в такие вечера Оскар шел к Калнбирзе послушать рассказы старого крестьянина. Все чаще глаза его останавливались на Марте, которая наблюдала за ним внимательным взглядом, выдающим робкое, еще бессознательное влечение.

Как хороша она была в этой простоте, в этом неумении скрывать чувства, какую ясную речь вели ее сияющие глаза, когда они встречали спокойный взгляд Оскара!

Индрик пытался приударить за ней, но безрезультатно; напрасно и Кристап постоянно рассказывал ей о семье кормщика, оставшейся дома, — кроме Оскара, она никого не замечала.