Чтение онлайн

 Придя в себя через мгновение, он долго ждал, оттирая обмороженный нос варежкой, потом голой рукой. Время тянулось медленно. Кругом была тишина. И всё-равно было страшно уходить из деревни в лес. Ещё страшнее было зайти в избу, чтобы убедиться, что с Михалычем.

 -А сколько стоит ведро абрикосов?
– спросил Николай.

 -Да что вы! Ешьте так! Какие там деньги! Только не сломайте побеги.

 С этими словами хозяин сада зашёл в дом, а старушка осталась стоять на крыльце. Николай и Каргашин набрали килограмма по два, простились со старушкой, которая всё продолжала стоять на крыльце, ласково щурясь.

 Николай ел абрикосы, утоляя обеденный голод, и ему казалось, что попали они с другом на землю обетованную. Повариха на теплоходе тоже готовила из дешёвых продуктов отменные супы и славно поджаренные котлеты с гарниром.

 Но сладкая жизнь вперемежку с купанием в парном водоёме, с загоранием до опасной черноты под палящим солнцем закончилась самым банальным образом.

 У капитана на теплоходе каталась дочь лет шести. Николай загорелся желанием написать её портрет, и капитан дал добро. Девочка сидела спокойно, и портрет получился неплохо. И тут началось буквально выклянчивание портрета всей командой. Конечно, самому капитану неудобно было в этом участвовать, но моряки взялись за дело азартно. Отказ отдать портрет был встречен настолько враждебно, что ночью два друга собрали вещи и сбежали на рядом стоявший теплоход, который рано утром отправлялся в рейс.

 Поплыли вверх по Волге. За восемьдесят километров от Волгограда теплоход застрял в Волго-Донском канале. Николай смотрел на высокие, опасно отвесные стены шлюза и прикидывал, утонет теплоход при обрушении стены или нет. Почему-то не хотелось находиться в каюте. Казалось, что тогда уж ни о каком спасении мечтать не придётся. Этот страх каким-то образом передался и Каргашину.

 Не долго думая, друзья собрали вещи и по пустырю потащились к шоссе. Загруженный под завязку, Николай скоро измучился. Поле всё было изрыто ямами и рытвинами. Картонки, нагруженные краской, стали не только толще, но и скользили, пытаясь всё время рассыпаться. Этюдник ремнём натирал плечо, постоянно сползая на локтевой сустав, а чемодан завершал муки. Несколько раз Николай останавливался, укрепляя кладь, невольно оглядываясь на опасно строгую статую отца народов - товарища И.В.Сталина, издевательски зовущего назад, в уютную каюту теплохода.

 Огромная статуя бывшего вождя ни в какое сравнение не шла с пятиметровой статуей, когда-то украшавшей в Ижевске улицу Максима Горького.

 Каргашин шёл налегке, весело поводя головой вправо-влево, посматривал изредка на Николая, озаряя его своей невинной улыбкой, не догадываясь помочь.

 Николай решительно сбросил этюдник на землю, положил ворох этюдов рядом и стал выбрасывать рубашки, майки, трусы вокруг себя.

 Каргашин стоял поодаль, задрав курносый нос в небо, лёгкий, бодрый, подрыгивал ногой, как танцор, и через нос смотрел на действия товарища, сделав из толстых губ подобие вулкана, из которого вылетало короткое: - Ух, ты-ы!

 Смешно говорить, что от этого облегчения тяжесть этюдника не уменьшилась, но часть брыкливых этюдов перекочевала в чемодан и идти стало намного легче.

 Однако оказалось, что всё это Николай произвёл почти у шоссе, на котором остановился автобус. Оба друга залезли в автобус, сели на заднее сиденье, не подозревая, что в карманах у них лежал удивительный документ, равный цене проездного билета! Они же всю дорогу тряслись, что с них потребуют деньги.

 Волгоград встретил их ещё радушнее, чем автобус. Им была предоставлена комната в портовой гостинице совершенно бесплатно. На другой день они отправились знакомиться с городом, растянувшимся на семьдесят пять километров по берегу Волги.

 Конечно, "дом Павлова", основательно разрушенный в годы войны, поразил воображение Николая. Это был единственный объект, напоминающий о жестоких боях.

 На пляже, куда два друга помчались в первую очередь, Николай сразу же расставил этюдник и стал писать этюд с множеством бесхозных тел и палаток. Сажание плавок, бюстгалтеров на пляж, впихивание в них ноги и тела прервал порыв ветра, сорвавший картон прямо краской в песок.

 Огорчение было неописуемым!

 Качество работы было испорчено. С горя Николай купил бутылку Волгоградского кваса.

 Квас был таким вкусным!

 На другой день друзья знакомились с новой командой.

 Николай опять писал ползущий медленно берег и воду, в которой бликами отражались облака.

 К нему подошла маловыразительная женщина и попросила написать её портрет. Николай согласился. Писать даже такой портрет было приятнее, чем плывущие берега. Портрет получился вполне приличным. Женщина, которая оказалась поваром, молча ушла.

 Но тотчас подошли три моряка и стали упрашивать подарить портрет женщине.

 -Она даст тебе три рубля!
– соблазнял один из них.

 -Она тебя закормит!
– убеждал другой.

 Третий крутил пальцем у виска, когда Николай наотрез отказал. Парни молча удалились. Но путешествие стало сразу испорченным. Пришлось в городе Ульяновске высадиться и напроситься на теплоход, плывущий в город Горький. Каргашин ни разу не возмутился в адрес скупого рыцаря искусства. Видно, он высоко оценивал творческие успехи Николая.

 Ленясь что-нибудь творить, Каргашин как бы выступал в качестве продюсера, бегая от теплохода к теплоходу, договариваясь и обеспечивая Николая комфортным перемещением из одной каюты в другую.

 Конечно, в будущем выяснилось, что упрямство Николая не дарить в экстренных случаях портреты было полной глупостью.

 В городе Горьком они опять поменяли теплоход. Всю палубу этого теплохода заполняли новые аввтомобили "Волги" - ГАЗ-21. В придачу этой роскоши, доступной не каждому, плыло целое стадо девочек пятнадцатилетнего возраста. Располагались кто где. Кому-то досталось место в каюте, кому-то понравилось заднее сиденье "Волги".

 Николай понравился Лене из города Чимкента, портрет которой он нарисовал на второй день.

 Но отношения мгновенно испортились, как только Николай нарисовал и её подружку.

 Николай по этому поводу переживать не стал и переключил внимание своих кистей на Тамару Николаевну, гида туристической фирмы из города Горького.

 Фёдор открыл дверь в избу Михалыча. Темноту рассекали две полосы лунного освещения, разделившие пол избы на несколько частей. Михалыч лежал у стола, тёмная масса его тела, слегка задетая бледным лучом, пробившимся сквозь незавешенное окно, была неподвижна. Фёдор осторожно потряс его за плечо, раздался стон. Михалыч был жив, но избит нещадно. Даже в полумраке Фёдор увидел вместо лица кровавую маску.