Чтение онлайн

Израиль обрел статус государства в 1948 году. Однако палестинские земли остались несуверенными территориями. В отсутствие конституции, поддерживающей видимость порядка, высшей властью становится религиозный закон. А когда каждый волен интерпретировать и приводить закон в действие так, как ему заблагорассудится, рождается хаос. Для внешнего мира конфликт на Ближнем Востоке — это всего лишь перетягивание крошечного клочка земли. Но суть проблемы состоит в том, что пока никто не понял истинного смысла проблемы. В результате лица, ведущие переговоры по всему миру — от Кемп-Дэвида до Осло, продолжают «накладывать гипс на руки и ноги кардиологического больного». Я написал эту книгу не потому, что считаю себя умнее или мудрее великих людей этого столетия. Но мне кажется, Бог дал мне уникальный шанс, позволив посмотреть с разных сторон на конфликт, считающийся неразрешимым. Моя жизнь переходила из рук в руки, подобно этому маленькому участку суши на Средиземноморье, который одни называют Израилем, другие — Палестиной, а третьи — оккупированными территориями.

В своей книге я описываю отдельные важнейшие события и раскрываю некоторые секреты для того, чтобы вы поверили: невозможное возможно.

Глава первая

ПЛЕННИК

1996

Я ехал на своей маленькой белой «субару» по узкой извилистой дороге в направлении главной трассы, по которой можно выехать из Рамаллы, что на Западном берегу реки Иордан. Слегка нажав на тормоз, я медленно подкатился к одному из бесчисленных КПП, которыми усеяны все дороги, ведущие в Иерусалим. «Глуши двигатель! Останавливайся!» — крикнул мне кто-то на ломаном арабском.

Вдруг из кустов выскочили шестеро израильских солдат и окружили мой автомобиль. Каждый из них держал автомат, и дуло каждого автомата было направлено прямо мне в голову.

Волна паники захлестнула меня. Я остановил машину и выкинул ключи через открытое окно. «Вылезай! Быстро!»

Не теряя времени попусту, один из солдат рывком открыл дверцу и выволок меня наружу, швырнув в грязь. Я едва успел прикрыть голову, как меня начали избивать. Я старался защитить лицо, тогда тяжелые солдатские ботинки стали бить по ребрам, почкам, спине, шее, голове.

Двое солдат потащили меня за ноги и втолкнули в КПП, где поставили на колени за бетонным ограждением. Руки туго стянули за спиной пластиковой зубчатой лентой с острыми краями, которые тотчас впились в кожу. Кто-то завязал мне глаза и запихнул в джип, на пол у заднего сидения. Ярость, смешиваясь со страхом, бурлила во мне, пока я гадал, куда меня везут и как долго все это продлится. Мне едва исполнилось восемнадцать, и от выпускных экзаменов в школе меня отделяло несколько недель. И что теперь будет?

После непродолжительной поездки джип сбавил скорость и остановился. Солдат вытолкал меня наружу и снял повязку с глаз. Ослепительный свет ударил в глаза, и я понял, что мы приехали на военную базу «Офер». Израильская оборонительная база была одним из самых крупных и наиболее оснащенных военных объектов на Западном берегу.

По пути к главному зданию мы миновали несколько бронированных танков, накрытых брезентом. Эти жутковатые курганы всегда занимали мое воображение, когда мне доводилось видеть их снаружи, с той стороны ворот. Они были похожи на огромные, неправильной формы валуны.

Внутри здания нас встретил врач, который быстро осмотрел меня, очевидно, с целью убедиться, что я достаточно здоров и смогу выдержать допрос. Должно быть, я был в удовлетворительном состоянии, потому что через пару минут наручники и повязка снова были на мне, и я вновь оказался в джипе.

Когда я попытался кое-как устроиться в малом пространстве, обычно предназначенном для ног пассажиров, крепкий солдат придавил меня ногой в тяжелом ботинке и приставил к груди дуло винтовки М-16. Воздух под сиденьем машины был так насыщен горячими парами бензина, что горло стиснула судорога. При попытке изменить скрюченное положение я почувствовал, как винтовка еще сильнее уперлась в грудь.

Внезапно тело пронзила жгучая боль, пальцы судорожно сжались. Ощущение было такое, будто внутри черепа взорвались ракеты. Должно быть, один из солдат прикладом огрел меня по голове. Прежде чем я успел хоть как-то защититься, он ударил меня снова, еще сильнее, и к тому же попал в глаз. Я попытался отодвинуться, чтобы меня нельзя было достать, но другой солдат, тот самый, что использовал меня как подставку для ног, водрузил меня на место. «Не рыпайся! Пристрелю!» — заорал он.

Но я не мог выполнить его приказ. Каждый раз, когда его товарищ бил меня, я невольно отшатывался от удара.

Под грубой повязкой глаза начинали опухать, лицо онемело. Ноги затекли. Дыхание стало частым и прерывистым. Мне никогда не было так больно. Но хуже физических страданий был ужас из-за того, что я оказался во власти чего-то беспощадного, дикого и бесчеловечного. Разум буксовал, когда я пытался постичь мотивы моих мучителей. Я понимаю, когда сражаются и убивают из ненависти, мести, в приступе ярости или даже по необходимости. Но я ничего не сделал этим солдатам. Я не сопротивлялся. Я выполнил все их требования. Я не представлял для них никакой угрозы. Я был связан, с повязкой на глазах, безоружен. Что же было внутри у этих людей, если они получали такое наслаждение от боли, которую причиняли мне?

Я подумал о том, что станет с матерью, когда она узнает, что я арестован. Мой отец уже сидел в израильской тюрьме, и главой семьи был я. Неужели я, так же, как и отец, проведу в заключении месяцы или даже годы? Если так, каково придется матери? Я начал понимать, что чувствовал отец — тревогу за семью и горечь от осознания, что мы волнуемся за него. Когда я представил себе лицо матери, на глаза навернулись слезы.

Я поймал себя на мысли: не станут ли годы моей учебы пустой тратой времени? Если я окажусь в израильской тюрьме, значит, я пропущу предстоящий через месяц экзамен. Бесчисленные вопросы и восклицания роем носились в моей голове, несмотря на удары, которые продолжали сыпаться: «Почему вы бьете меня? Что я сделал? Я не террорист! Я просто подросток. Зачем вы делаете мне больно?»

Я почти уверен, что несколько раз терял сознание, но когда приходил в себя, солдаты все еще были рядом и продолжали избивать меня. Единственное, что мне оставалось, — кричать. Вдруг я почувствовал, как желчь поднимается по задней стенке гортани, меня тут же стошнило, и я весь перепачкался собственной рвотой.

Теряя сознание, в полуобморочном состоянии я с горечью подумал: «Это конец? Неужели я умру, так толком и не начав жить?»

Глава вторая