Чтение онлайн

Она чувствует себя такой маленькой и никчемной. Годы после ада, после Свободы, к которой она не осмеливается прикоснуться, тотальный самоконтроль, идеальная упорядоченность, каждая вещь на своем месте, чтобы направить жизнь в нужное русло. Больше никакого опьянения, она слишком долго жила в хмельном угаре – больше ни одного нетрезвого дня в жизни.

Скоро. Скоро время придет.

Придет пора засунуть голову в пасть льву.

Она смотрит на свои руки. Они лишь слегка подрагивают. Как будто сама жизнь снизошла с небес и поселилась у нее внутри. Она ощущает, как сердце качает жизнь, а не смерть, не безразличие, не тоску, не безнадежный порядок.

И в этот момент в зеркале заднего вида со стороны водителя она замечает какое-то движение.

По противоположной стороне улицы идет мужчина. Он направляется в ее сторону, его фигура то и дело мелькает между припаркованными автомобилями. Идет, обхватив тело руками, как будто ему холодно. По непродуваемому спортивному костюму и бордовой кепке она сразу узнает его.

Он так близко. Она перестает дышать.

Это он.

Время пришло.

Либо – либо. Рай или ад.

Их разделяют всего два фонаря, когда она, наконец, снова поднимает пистолет. Он делает еще несколько шагов.

Все должно быть идеально выверено. Каждый, пусть малейший, шаг.

Открывая дверцу автомобиля, Надя отчетливо видит перед собой маленькую девочку за фортепиано. Перебегая дорогу, слышит, как ангельский детский голос уносится в зловещее ночное небо.

Улица совсем неширокая. Всего пара шагов. Она выхватывает пистолет, смотрит мужчине в глаза, целится.

Он молниеносно исчезает за припаркованной машиной, большим джипом. Она не успела.

Внутри нее нарастает паника. Автомобиль можно обойти либо с одной стороны, либо с другой. Fifty-fifty [3] .

Надя решает обойти джип сзади, по часовой стрелке. Она пригибается.

Медленно.

Над ней словно опускается глухое небо. Больше никто не поет. Ощущение, что никто никогда и не пел на Земле. Безмолвие.

Мужчина выскакивает с другой стороны. Тоже по часовой стрелке. Обегает машину. Хватает ее сзади. Выворачивает руку с пистолетом. Теперь ствол с глушителем направлен прямо в низко нависшее небо.

Словно к Богу.

Мужчина выхватывает пистолет из ее руки. Сколько всего вмещает в себя ее беззащитность в этот миг. Свобода – вот было бы верное слово. А вместо этого – фиаско.

Именно так это ощущается.

Надя не смеет дышать, когда мужчина заламывает ей руку за спину и пинками ведет через улицу. Она идет, пошатываясь и согнувшись. Согнувшись навсегда.

Он распахивает задние двери ее белого фургона. Надя видит, как он достает из кармана ветровки стяжные ремни. Когда он затягивает ремни вокруг ее запястий и щиколоток, она понимает, что смерть быстрой не будет.

Он закидывает ее в фургон. Она падает, как кулек, рот ее полуоткрыт, как в немом крике, от дикого ужаса.

Абсолютно безмолвный крик. Она не издает ни звука.

Сквозь маленькие окошки Надя видит, как мужчина направляется к водительскому месту. Вдруг он останавливается. Заметил что-то в нескольких метрах от земли. Он слегка приподнимает бордово-красную кепку. Целится.

Нет.

Он не целится. Он просто стреляет.

Наискосок вверх.

В воздухе разлетаются осколки стекла от камеры, установленной на фонарном столбе. Затем мужчина садится за руль и уезжает.

В багажнике никто не поет.

Никто уже больше нигде не поет.

Певчая птичка умолкла.

Сэм Бергер сидел на мостках у своего эллинга. Хотя он выпил всего одну порцию виски, по телу растекалось необыкновенное умиротворение, и с виски это никак не было связано. Все дело во взгляде. Умном, проницательном, живом. В очках, которые загадочным образом держались на лбу, прямо на линии роста волос. А под очками – этот взгляд. Как будто она действительно его понимает. Считывает, трактует, принимает, понимает. Не то чтобы материнский, вовсе нет, просто всевидящий взгляд женщины чуточку старше, умнее и опытнее, чем он сам.

После слов «Да, я много думал о ребенке» Бергер больше не мог говорить.

Разговор застопорился. Совсем. Шарики из носовых платков множились, становились все более плотными и упругими. Но при этом оставались сухими.

Рита Олен не стала его торопить. Полистав свой ежедневник, она великодушно произнесла:

– Кстати, у меня есть окошко завтра во второй половине дня.

И вот теперь уже вечер после этого окошка. Взгляд Бергера скользил вдоль зеркальной поверхности залива Эдвикен. Сумерки только начали сгущаться. Оглушительная красота.

Он не собирался сюда возвращаться. Эллинг должен был остаться его рабочим местом, а жить он планировал переехать обратно на Плуггатан в район Сёдермальм. Ходить в офис, как все нормальные люди. И вечером уходить с работы, как обычный человек.

Оставляя работу на работе.

Однако этого не произошло. Он осознал, что находится лишь в самом начале долгого пути, на котором психолог Рита Олен сыграет важную роль. Эллинг по-прежнему был его местом. Здесь он и останется, пока не будет в состоянии разделять жизнь и работу.

Работа и составляла его жизнь. Работа, которой почти не было.

Это кое-что говорит и о жизни.

Бергер тяжело вздохнул – не выходя из умиротворенного состояния – и потянулся к стоящему на столе ноутбуку. Включил его, увидел незакрытое письмо и уставился на вложение с файлом. Видеофайлом.

Рита Олен с самого начала предупреждала его о своих «нестандартных методах», и во время второй встречи уже снимала его на камеру. Когда он вернулся в эллинг, в почте его ждало письмо с видео.