Чтение онлайн

Господи! За что, за что покарала снова судьба? Чем провинился ребенок? Она была такой красивой и умной. И Митенька ушел так рано. Тридцать три года. Сколько еще доброго и полезного мог бы сделать. Он был очень порядочным — весь в отца. Так хотел жить, работать. Без моря не мог. Все напевал песню, которую пел Георг Отс: «Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно». Не получилось взаимности, не получилось… Трогательный, наивный и очень добрый человек. С сестрой Марией они были разными — как будто не от одних матери и отца. Наташка, первая Митина любовь, говорят, сильно убивалась, хотя была уже замужем и имела ребенка.

Оставшись в тридцать два года без дочери и мужа, Мила повела себя достойно, сказав мне: «Я хотела бы быть с вами. Я — Радина». Мы прожили с ней вместе двадцать долгих лет и никогда, никогда не ссорились. Ее, красивую женщину, конечно же, сватали, но она до сих пор верна Митиной памяти.

Миша, внук, рос тихим, задумчивым. В первый класс пошел в Подмосковье. Был очень болезненным. Мне не нравилось, как родители его воспитывают, но что могла поделать? Теперь бывали вместе только летом, когда на два месяца его привозили в Калининград. Оказавшись по сути одна, все внимание направила на маму и Раечкину семью. Они нуждались в моей помощи: Рая слегла. Диагноз был самый страшный. Сестре не очень повезло с мужем. Николай все время «болтался» в море: ходил старпомом на большом корабле, а приходя, просаживал деньги в кабаках и по бабам. Старший сын Сереженька был инвалидом первой группы, младший Андрей учился в мореходке. Мама около них выбивалась из сил. Рая умирала долго и мучительно. Мы делали все что могли.

Начиная с восемьдесят пятого года стала распадаться рыбная промышленность Калининграда. Мои авторы из АтлантНИРО уже не только говорили, а кричали об этом. В рыбных конторах, на флоте денег не платили или платили так плохо, что впору было побираться. Короче — творилось что-то невообразимое. Мой портфель рукописей пришел в окончательный упадок: никто ничего не хотел, не мог. Люди не знали, что будет завтра.

Часто говорят: в распаде Союза виноват Ельцин. И действительно, он так рвался к власти, что плевать ему было на Союз. Подталкивал, конечно, и Запад: зачем Западу нужен был сильный конкурент. Но толкали к распаду и внутренние национальные элиты. Им хотелось стать полновластными хозяевами своих территорий. Со стороны литовцев, латышей, в частности, их рыбных начальников, это здорово чувствовалось. Об этом ты говорил еще в начале семидесятых. Но главное все-таки заключалось в том, что в постсталинскую эпоху Союз исчерпал свой потенциал модернизации. Страна по многим параметрам стала неконкурентоспособной, и это, к сожалению, продолжается до сих пор. Было понятно, что государство двигается в тупик, катится в пропасть. Мы ушли от старых фальшивых правил, избавились от них, но никаких новых, нормальных, органичных не придумали. Освободившись от внешнего диктата, оказались не свободны от самих себя. Машина самодеградации заработала на полную мощность, поражая общество все основательней. Бездуховность привлекательнее, чем сложный путь самоочищения. Подняли «железный занавес», отделявший от внешнего мира, но не извлекли красный клин, вбитый после Октября и оторвавший нас от собственных корней. Я часто думаю, что делал бы ты во все это безвременье, и даже радуюсь: тебе не приходится это видеть и переживать.

Теперь, когда моя «рыбкина» литература оказалась никому не нужной, мне стали совать редактировать всякую белиберду. Но работать было надо — без денег не проживешь.

Борис Петрович Диденко тоже оказался не готов к перестройке. В обкоме намекнули, да прямо сказали: пора уходить на пенсию. Командовать всем стала баба, баба неплохая, своя, бывший техред. Но все-таки баба…

Конец восьмидесятых и начало девяностых жили с Милой, «тихонько притаившись». В эти годы, по-моему, никто не знал, что с ним будет завтра. Мои дела продолжали оставаться невеселыми: очень слабел Сереженька, Раин сын, хотя, выучившись в университете и став юристом, продолжал заниматься частной практикой.

Сережа заболел в шесть месяцев. Рая его везде лечила, возила в Ленинград к профессорам. Делали несколько операций, и в особом аппарате он стал ходить даже без палочки. Ухаживала за ним бабушка Полина Владимировна. Шла на любые лишения, лишь бы внуку было хорошо. И полы мыла в подъездах, когда не стало Раечки, перебирала по сортам янтарь, не говоря о всяком другом обслуживании внука. Но воспитала его духовно: был Сережа верующим, добрым, не озлобленным. Прилежно учился, лежа на животе. Стал брать юридическую работу и справлялся с нею прекрасно. Был красив и полноценен как мужчина.

Первый раз влюбился в девочку-студентку, работавшую корректором в издательстве. Она была не калининградкой. Ей нужны была квартира и прописка. И ей нужен был Николай, отец, а не сын — Сережа. Колька тогда еще ходил старпомом в море. Я поняла это очень скоро и расстроила треугольник. Мама ничего не подозревала и все принимала за чистую монету. Потом крутились вокруг парня еще какие-то колясочницы, но я всех отметала: кто бы стал ухаживать за двумя инвалидами?

И тут появилась Гуля — молодая женщина-казашка, с которой случилось несчастье: на остановке ее сбил грузовик и переломал позвоночник. За два месяца до случившегося она родила здоровую девочку Яну от законного мужа — еврея Димки. Димкины родители заставили сына отказаться от жены и дочери, и все они очень быстро укатили в Израиль. Гуля осталась одна в чужом городе, в общаге. Яночку забрала мать Гули, приехавшая из Казахстана.

Гуля от кого-то услыхала о Сереже и пришла к Васильевым сама. Пришла и больше не ушла. Вся она, перекалеченная, обслуживала себя, делала все в доме, была умна. Образования высшего не имела, но собиралась поступать в университет. И действительно поступила, блестяще его окончив. Она стала хорошей женой Сереже. Привезла Яночку. Сережа удочерил ребенка, и между ними возникла чудная любовь. Сейчас, когда Сережи уже нет много лет — умер от сердечного приступа, неожиданно явился Димка — родной Янин отец. Стал добиваться расположения дочери, но Яна сказала: «У меня был только один отец — Сергей Николаевич Васильев».

Так что познал, познал Сереженька счастье, хоть и был инвалидом. Когда все по-людски — счастье приходит.

Слабела и мама: ей шел восемьдесят седьмой. Их обоих, Сережи и мамы, не стало в один год — девяностый. Могилки все прибавлялись. Я стала задумываться, что же делать: мне шел шестьдесят четвертый и, кроме Милы, никого в Калининграде не оставалось.

Я думала: разъедемся с Милой — она устроит свою жизнь. Заранее скажу: ничего из этого не вышло. Мила тоже однолюбка, а Митю она любила.

Многие знакомые стали говорить: Лида, вам надо перебираться ближе к дочери: дочь есть дочь. В девяносто шестом, уйдя на пенсию — мне стукнуло семьдесят три, начала хлопоты по продаже квартиры. Продавцами мы с Милой оказались аховыми, и нас чуть не облапошили, но, слава Богу, все обошлось. За вырученные деньги купили Миле однокомнатную, а оставшиеся деньги повезла в Красногорск. Привезенной суммы едва хватило на однокомнатную в такой хрущобе-трущобе, что только вот сейчас вывела тараканов.

Что встретило в Красногорске? Невеселая обстановка, Мишенька, невеселая. Ребята жили в маленькой двухкомнатной квартирке. Под окнами — винный магазин. Он и сейчас там. Отсюда все «приятности». Миша учился в авиационном институте, подрабатывал на компьютере. Саша продолжал трудиться на заводе, куда их с Таней распределили после окончания института, а Маша… Маша ушла в монастырь. Нет, не постриглась в монахини. Просто стала работать в монастыре бухгалтером. Не знаю, почему это сделала. Мне сказала: «Хочу быть ближе к Богу». Я-то считаю, что к Богу можно быть ближе, работая в любой области, но таков был ее выбор. Она резко изменила внешний облик: носила юбки до пола и повязывала голову платком. Молодая женщина — не употребляла никакой косметики. Губки ее были всегда поджаты. В разговоре стала совсем нетерпима. С Сашей у них начались нелады.