Чтение онлайн

– Обещаешь не причинять нам вреда, если сниму цепи?

– Христом-богом клянусь! – выговор у пленника оказался чистый, ни в словенскую мягкость, ни в отрывистый лай саксов, ни в ютскую длинноту, ни в галльский распев. Обычная северная речь, но вот не северянин вовсе, чутье Плохого Скальда еще не подводило.

Тогда Гуннар вогнал ключ в холодную колодку, провернул. Снял кандалы, взвесил на руке: вместе с обрывком цепи можно перековать на хороший топор. А если так, то и подарить не зазорно.

Хевдинг отошел на морскую сторону и могучим размахом зашвырнул кандалы в воду:

– Вана-Ньерд! Возьми это драгоценное железо и пропусти нас по Лебединой Дороге!

После чего вернулся к огню и обратился к Харальду:

– Слыхал ты о валькириях Фрейи?

Старик медленно кивнул, жмурясь на пламя:

– Есть валькирии Одина, на крылатых конях. А есть валькирии Фрейи, которые на зачарованных кораблях. Людям они являются как огромные каменные острова, что не тонут в море, словно большие льдины.

Пленник осторожно растирал запястья, и снова усмехнулся понимающе. Гуннар спросил:

– А знаешь ли Эйнара Детолюба?

Старый кормщик снова прижмурился, подавил зевок, почесал за ухом:

– Он большой охотник ловить рабенков на копье, кто же про него не слышал. За то и прозвали Детолюбом.

В костре громко треснула ветка. Жестом Гуннар велел пленнику принести еще дров, и тот, вполне понимающе кивнув, поднялся. Два шага – и растворился в темноте.

– Не сбежит?

– С нашего-то берега? Нам тут все норы известны, поутру найдем… Так вот, Харальд, валькирии Фрейи как-то поймали в море Эйнара Детолюба. Я услышал об этом два месяца назад на тинге, но не сразу поверил.

Северный ветер загудел над верхушками елок. Пламя пригнулось, лизнуло носки мокрых сапог, выровнялось и оказалось втрое против прежнего. Луна уже ушла, сияли звезды, колыхались в сыром воздухе. Пленник с охапкой дров появился бесшумно, высыпал ветки чуть поодаль, а две-три сунул в огонь, и от них поплыл запах смолы.

– С живого дерева рубил?

– В темноте хвороста на земле не видать, не взыщи, господин, – безразлично отозвался пленник, – а и ножа никто не давал мне. Руками отламывал.

– Так что там Детолюб?

Гуннар выдохнул и ответил медленно:

– Валькирии Фрейи как-то самого его поймали в море и трое суток с копья на копье перебрасывали. Зачаровали так, чтобы не умер. А потом швырнули прямо ко двору Олава Святого, к тому каменному дому, что выстроил конунг в Бергене.

– И что?

– Что-что, епископ в Бергенхусе развеял зачарование, и тогда умер Эйнар к троллям. Но перед гибелью открылся ему пророческий дар и сказал он, что видел чудеса, которых не может описать. И что сейчас идет битва за самое существование Мидгарда, что Рагнарек уже вокруг нас. А в такое время, кажется мне, лучше не убивать без крайней нужды.

Харальд почесал бороду, выгоревшую до непонятного цвета. Вздохнул:

– Так вот почему войны везде. Конунг Сигурд ходил в крестовый поход, в самый Иерусалим. И, как сказано в книгах Молодого Христа, "принес не мир, но меч". Со смертью же Сигурда и вовсе вернулись времена Эйрика Кровавой Секиры или Хакона Могучего. Сегодня бонды твоей округи дерутся за тебя, а завтра они же обкладывают соломой твой собственный двор. И все потому, что ты не поклонился их богу. Или, что еще хуже, поклонился недостаточно почтительно.

– Зато есть нужда в добрых мечах, место героям, слава и серебро.

– Дождется ли наш дом возвращения с тем серебром? Что-то не сильно я жалею о мире сегодняшнем.

– А я не думаю, что новый мир окажется лучше, – сказал Гуннар столь же внезапно, как и проснулся посреди ночи. – Раньше викинги привозили домой славу и добычу. Сейчас мало кто ходит в викинг, еще меньше людей возвращаются. Не каждый приносит хотя бы славу. А о добыче, достойной саги, последний раз мы с тобой слышали от отцов. Так что все большее число людей служит городам или конунгу, не кладет Одину положенного, а молится Молодому Христу. Я часто думаю: не последние ли мы на Лебединой Дороге?

– Подожди, малец, – кормщик покривился, пытаясь ухватить горячий казан. – Речь пока не о том, к добру или худу переменится мир. А о том, чтобы Мидгард хотя бы не исчез совсем.

Гуннар Гуннлауг тоже почесал бороду:

– Ведь я почему еще на тинге не поверил? Можно ли судить о делах богов по рассказу Детолюба, обезумевшего тогда от одной только боли? Взаправду ли видел он чудеса?

– Взаправду! – глухо, как из бочки, вступил пленник. – Сам я жил в чертогах морского царя, и могу рассказать все, как есть. А возвратите гусли, так и спеть. Речь вашу, как вы можете слышать, я знаю неплохо. А еще я знаю "Сагу об Эгиле", и не прочь выкупить свою голову песней, как там сказано.

Гуннар поглядел на пленника с облегчением: так вот в чем твоя загадка!

– Ты не Эгиль сын Скаллагрима, – буркнул старый кормщик. – Мы не знаем, сочинишь ли ты достойную песнь.

Золотобородый взбугрил плечи, сжал и разжал пальцы:

– Но и твой хевдинг тоже не король Адальстейн, повелитель англов и бриттов. Хотя воин хороший, тут не поспоришь.

Пленник повернулся к светлеющему рассветному небу, перемолчал, но все же собрался с духом и опять заговорил с хевдингом:

– Тебе не зазорно принять мою песню, Гуннар Змеиный Язык, ты же сам скальд, и отличишь хорошее от плохого.

– Что посоветуешь, Харальд?

Кормщик прищурился на блекнущие звезды:

– Бирка и Бергенхус рядом только в тех новых писаниях, что раздают жрецы Молодого Христа. А ведь нам еще до Бергена плыть и плыть. Принимай песню, хевдинг.

– Серебра при нем все равно нет, зато полные глаза ненависти, – прибавил тут и проснувшийся Ярицлейв. – Не получится из него послушный работящий трэль.

– Хорошо, коли вы, мои друзья, желаете послушать, пусть поет, – Гуннар ухмыльнулся. – Пусть поет всю дорогу до Бергенхуса. А вы же и судите, стоит ли головы его песня. Не понравится, продадим его в Бергене, на том и делу конец.