Чтение онлайн

В тюрьме бы сидела, что же еще.

Еще восемь лет. Может быть. Пять, пока мы получим хоть какое-то представление.

Фотография пятилетней Сары. Я хотел иметь ее детский снимок, сам не знаю зачем. Она сказала мне, где найти альбомы, отдельные карточки, всю коллекцию разных вещиц, памяток, которые сохранили ее родители. (Слава Богу, сказала она, что они оба умерли.) Сокровища из другой жизни.

«Сожги все это, Джордж. Сожги к чертям».

Но я не стал. Я теперь тайный хранитель этого музея (думаю, она знает).

И там – хотите верьте, хотите нет – в белом рельефном паспарту, за листком тонкой матовой бумаги обнаружилась ее фотография в возрасте примерно пяти лет. И сделана она была в ателье моего отца – его штамп на обороте – на Чизлхерст-Хай-стрит в пятьдесят каком-то году (она жила тогда совсем рядом – в Петтсвуде).

Надо же, что лежит и ждет своего часа.

Солнце ощутимо греет через ветровое стекло, но на улице все ежатся в куртках и пальто, кутают подбородки в шарфы. Я еду по Бродвею, миную железнодорожную станцию и попадаю на Уимблдон-хилл. Из моей части Уимблдона, из нижней, – в изысканную часть, в ту, что на холме. Проезжаю Уорпл-роуд, потом направо по Вудсайду, потом налево по Сент-Мэриз-роуд и оказываюсь в богатой деревьями, ухоженной, тихой зоне с далеко отстоящими от улицы домами, с лужайками, подъездными дорожками, живыми изгородями и сигнализацией против взломщиков. С осененными листвой крышами.

Я должен это сделать. Хотя ни я об этом не сказал, ни она. Но все равно должен. Сегодня. Бичем-клоуз, четырнадцать. Теперь там живут новые люди. Другой мир, другая планета. Я мог бы все про них узнать, проверить от и до. Мой хлеб, если на то пошло.

Здесь, на холме, – зона травянистых бордюров, двойных гаражей, железных оград, «лежачих полицейских», частных детских садов. Но не сбрасывайте ее со счета. Если вы зарабатываете тем же, что и я, зарабатывайте там, где людям есть чем платить и где они, несмотря на все, что имеют, способны (вы будете удивлены!) вытворять страннейшие вещи.

Повторяю: не сбрасывайте со счета эту зону обсаженных деревьями домов, этот обетованный край, где мало что, как считается, должно происходить. Все эти благополучные – на что иначе цивилизация? – Уимблдоны и Чизлхерсты.

Деньги за так. Можно было Рите перепоручить.

«Вот мои условия, миссис Нэш. – Я подал ей листок. – В таком деле я не прошу клиента ничего подписывать и не считаю, что нанят, пока не получу точных данных. Правило, по очевидным причинам, такое: не я связываюсь с вами, а вы со мной».

Тут они обычно хлопают глазами – легкое замешательство. Уже, значит, заговор, тайное соглашение.

Солнце лилось между нами потоком. Клейкость исчезла из ее глаз, и какое-то время она выглядела просто потерянной. Но так у них и бывает: пришли с решимостью, а теперь им кажется, что оказались здесь ненароком. Ошибка, не та дверь – хотели в «Центр загара». Пришли как обиженная сторона, а уходят в каком-то дурмане, с ощущением вины.

Вот почему я всем, кроме женщин определенного сорта, оставляю выход, лазейку. Возможность отменяющего звонка, скажем, на следующее утро или даже в тот же день. Всё заново взвесили и решили, что мои услуги не требуются. И хотя я вслух такого не говорю и не люблю терять заработок, случается, что думаю: и правильно, это самое для тебя лучшее.

Рита могла бы войти ко мне и небрежно сообщить: «Миссис Нэш – вчерашняя, утренняя. Можно вычеркнуть».

Я сказал:

«Фотографии либо пришлите, либо сами привезите».

Казалось, она приросла к стулу. И по-прежнему крепко, до белизны в костяшках, сжимала ремешок сумочки.

Может, когда-нибудь напишут книгу о дамских сумочках, ручных и наплечных. Если уже не написали. Про то, как они за них держатся, точно за лучших друзей. Когда все остальное рушится. И чего в них только нет. (Сколько я их обшарил – поди сочти.)

Там, где она сейчас, сумочки запрещены. Ремешки.

И теперь, конечно, эта сумочка у меня – наряду со всем прочим. На хранении. И впрямь как собачка. Я с ней разговариваю, глажу ее. Внутри то, что в ней было в определенный день – двадцатого ноября 1995 года. Два года назад. Бумажка с моими условиями, сложенная вчетверо.

Трактат о ручных сумочках.

«Пиши, Джордж, записывай все. Для меня».

Моя учительница.

Она так держала этот ремешок, словно ждала, что сумочка двинется первой.

«Ну что ж, – сказал я. – Если ничего больше...»

Больше – это весь рассказ, к примеру. Вся история. Но они не обязаны с тобой делиться. Можешь работать и не зная.

Я протянул ей руку сквозь солнечный барьер. Она смогла-таки подняться на ноги.

Чуть погодя я подошел к окну – может, увижу, как она переходит улицу. Словно простым взглядом рассчитывал уберечь от того, чтобы слепо сунуться под чьи-нибудь колеса. И вот она – стоит посреди улицы, застряла на островке безопасности. Солнце освещает голову. Перешла на ту сторону и двинулась налево, мимо цветочного магазина Джексона, крепко сжимая ремешок сумочки.

Рита вошла и увидела, куда я смотрю. Ей всякий раз есть что сказать о клиентке (в свое время побывала в их шкуре). Но никогда раньше я такого не делал – никогда не смотрел на них в окно. Она это отметила, голову даю на отсечение. Она хороший детектив, ничего не упустит. Потом, меньше недели спустя, сказала мне: «Что-то на тебя нашло, Джордж».

Когда она застала меня у окна, я повернулся к ней и сказал, точно оправдываясь: «Красиво. Хороший день».

«Для кого-то – может быть», – отозвалась она.

Принесла кофе. Поставила и невинно кивнула словно бы в сторону третьего лица, еще находящегося в комнате.

«Думаю, не для нее».

Солнце вспышками выхватывает замерзший огонь. Рябина, пираканта, плющ во всем их багрянце. Край, где кругом полная гарантия, где ничто не должно нарушать спокойствия.

Рита, тебе работенка.

А то и вовсе никакой работы. Я, может, никогда бы ее больше не увидел, никогда бы не узнал всю историю и не стал бы ее частью, если бы не маленькая моя персональная страсть (и вдруг открывшийся талант). Не только острый глаз и тонкий нюх – еще и разборчивый вкус. Я неплохо готовлю. Даже самому себе.