Свечка
Шрифт:
Проснулся Михаил Семеныч, приказчик, не рано, пошел по хозяйству; убрались, нарядились домашние - жена, дочь вдовая (к празднику приехала); запряг им работник тележку, съездили к обедне, вернулись; поставила работница самовар, пришел и Михаил Семеныч, стали чай пить. Напился Михаил Семеныч чаю, закурил трубку, позвал старосту.
– Ну что, мол, поставил мужиков на пахоту?
– Поставил, Михаил Семеныч.
– Что, все выехали?
– Все выехали, я вх сам расставлял.
– Расставить-то расставил, да пашут ли? Поезжай посмотри, да скажи, что я после обеда приеду, чтоб десятину на две сохи выпахали, да чтоб пахали хорошо! Если огрех найду, я на праздник не посмотрю!
– Слушаю-с.
И пошел было староста, да Михаил Семеныч вернул его. Вернул его Михаил Семеныч, а сам мнется, хочет что-то сказать, да не знает как. Помялся, помялся, да и говорит:
– Да вот что, послушай ты еще, что они, разбойники, говорят про меня. Кто ругает и что говорит - все мне расскажи. Я их, разбойников, знаю, не любо им работать, только бы на боку лежать, лодырничать. Жрать да праздновать - это они любят, а того не думают, что пахоту пропустишь, опоздаешь. Так вот ты и отслушай от них речи, кто что скажет, все мне передай. Мне это знать надо. Ступай да смотри все расскажи, ничего не утаивай.
Повернулся староста, вышел, се 1000 л верхом и поехал к мужикам в поле.
Услыхала приказчица мужнины речи с старостой, пришла к мужу и стала его просить. Приказчица была женщина смирная, и сердце в ней было доброе. Где могла, усмиряла мужа и застаивала перед ним мужиков. Пришла она к мужу и стала просить.
– друг ты мой, Мишенька, - говорит, - для великого дня, праздника господня, не греши ты ради Христа, отпусти мужиков.
Не принял Михаил Семеныч жениных речей, только засмеялся на нее.
– Али давно, - говорит, - по тебе плетка не гуляла, что ты больно смела стала, - не в свое дело вяжешься?
– Мишенька, друг ты мой, я сон про тебя видела нехороший, послушай ты меня, отпусти мужиков!
– То-то, - говорит, - я и говорю: видно, жиру много наела, думаешь, и плеть не проймет. Смотри!
Рассердился Семеныч, ткнул жену трубкой с огнем в зубы, прогнал от себя, велел обед подавать.
Поел Михаил Семеныч студню, пирога, щей со свининой, поросенка жареного, лапши молочной, выпил наливки вишневой, закусил сладким пирогом, позвал кухарку, посадил ее песни играть, а сам взял гитару и стал подыгрывать.
Сидит Михаил Семеныч с веселым духом, отрыгивается, на струнах перебирает и с кухаркой смеется. Вошел староста, поклонился и стал докладывать, что на поле видел.
– Ну что, пашут? Допашут урок?
– Уж больше половины вспахали.
– Огрехов нет?
– Не видал, хорошо пашут, боятся.
– А что, разборка земли хороша?
– Разборка земли мягкая, как мак рассыпается.
Помолчал приказчик.
– Ну, а что про меня говорят, - ругают?
Замялся было староста, да велел Михаил Семеныч всю правду говорить.
– Все говори, ты не свои слова, а ихние говорить будешь. Правду скажешь, я тебя награжу, а покроешь их, не взыщи, выпорю. Эй, Катюша, подай ему водки стакан для смелости.
Пошла кухарка, поднесла старосте. Поздравил староста, выпил, обтерся и стал говорить. "Все одно, - думает, - не моя вина, что не хвалят его; скажу правду, коли он велит". И осмелился староста и стал говорить:
– Ропщут, Михаил Семеныч, ропщут.
– Да что говорят? Сказывай.
– Одно говорят: он богу не верует.
Засмеялся приказчик.
– Это, - говорит, - кто сказал?
– Да все говорят. Говорят, он, мол, нечистому покорился.
Смеется приказчик.
– Это, - говорит, - хорошо. Да ты порознь расскажи, что кто говорит. Васька что говорит?
Не хотелось старосте сказывать на своих, да с Василием у них давно вражда шла.
– Василий, - говорит, - пуще всех ругает.
– Да что говорит-то? Ты сказывай.
– Да и сказать страшно. Не миновать, - говорит, - ему беспокаянной смерти.
– Ай, молодец, - говорит.
– Что ж он зевает-то, не убивает? Видно, руки не доходят? Ладно, - говорит, - Васька, посчитаемся мы с тобой. Ну, а Тишка-собака, тоже, я чай?
– Да все худо говорят.
– Да что говорят-то?
– Да повторять-то гнусно.
– Да что гнусно-то? Ты не робей сказывать.
– Да говорят, чтоб у него пузо лопнуло и утроба вытекла.
Обрадовался Михаил Семеныч, захохотал даже.
– Посмотрим, у кого прежде вытекет. Это кто же? Тишка?
– Да никто доброго не сказал, все ругают, все грозятся.
– Ну, а Петрушка Михеев что? что он говорит? Тоже, говняк, ругается, я чай?
– Нет, Михайло Семеныч, Петра не ругается.
– Что ж он?
– Да он из всех мужиков один ничего не говорил. И мудреный он мужик! Подивился я на него, Михаил Семеныч! e45
– А что?
– Да что он сделал! И все мужики дивятся.
– Да что сделал-то?
– Да уж чудно очень. Стал я подъезжать к нему. Он на косой десятине у Туркина верха пашет. Стал я подъезжать к нему, слышу - поет кто-то, выводит тонко, хорошо так, а на сохе промеж обжей что-то светится.
– Ну?
– Светится, ровно огонек. Подъехал ближе, смотрю - свечка восковая пятикопеечная приклеена к распорке и горит, и ветром не задувает. А он в новой рубахе ходит, пашет и поет стихи воскресные. И заворачивает и отряхает, а свечка не тухнет. Отряхнул он при мне, переложил палицу, завел соху, все свечка горит, не тухнет!
– А сказал что?
– Да ничего не сказал. Только увидал меня, похристосовался и запел опять.
– Что же, говорил ты с ним?
– Я не говорил, а подошли тут мужики, стали ему смеяться: вон, говорят, Михеич ввек греха не отмолит, что он на святой пахал.