Чтение онлайн

– Правда, ежели бы дни были хвостатыми, мы бы жили и не тужили – хватай да растягивай!

– Да, но, видишь ли, хвостов нет.

– Нету, – арендатор с сожалением качает головой.

– Метет тоже по-страшному, – продолжает Кийр своим высоким голосом тянуть нить разговора. – И когда только эта метель кончится?!

– Метет зверски, – подхватывает Тоотс. – Снегом глаза забивает. Такая дурная погода, что… Ежели эта метель, эта буря еще и что-нибудь недоброе человеку предвещает, тогда… Просто ума не приложу, что тогда будет.

– К-кому предвещает? – спрашивает Кийр, настораживаясь.

– Надо же, чтобы этакая метель да буря разыгралась точнехонько во время моей свадьбы… вдруг да наша жизнь с Тээле тоже такой будет…

– Хи-хи-и, Йоозеп, неужели ты и вправду такой суеверный? Вот уж не думал!

– А как же иначе, дорогой школьный друг! Ведь судьба человека – это тебе не собака какая-нибудь, которую можно палкой впереди себя гнать. Пес и впрямь побежит впереди, ежели ты ему поддашь жару, а судьба ходит вместе с тобою, сидит у тебя на закорках, висит на шее – охай и пыхти, сколько хочешь. Старые люди не раз мне рассказывали о таких предвестиях – они часто сбываются, ничего не папишшешь, как говорит господин пробст. Да мне еще и сон вчерашней ночью приснился, такой, что и рассказывать неохота… С чертями схлестнулся.

Последнее замечание Тоотса внезапно придает разговору совершенно новый оборот; и в то время, как в передней комнате некий жених ищет себе невесту, некий охотник отправляется в лес и заяц охает, в жилой риге в полном разгаре рассказы о чертях. Почти каждый из собравшихся там знает что-нибудь совершенно необыкновенное о «потустороннем» мире, некоторые даже сами, своими собственными глазами видели черта или же домового, или же кого-нибудь другого из нечистых духов. У тех же, кто лично не имел дела с духами, само собой, разумеется, имелись дедушки и бабушки, которые каждую божью ночь вплотную сталкивались со всякой нечистью.

Во время одной особенно жуткой истории про чертей Тоотс поднимается с места, дружески похлопывает Кийра по плечу и произносит:

– Ешь, ешь, дорогой Йорх, и пей. Чувствуй себя как дома, ведь ты находишься среди добрых людей.

– Не хватит ли, – отвечает Кийр с сомнением, – пора бы мне уже и домой идти, время позднее. Интересно, будут ли в нашу сторону попутные сани?

– О-ох, отчего ж не быть, – успокаивает его Тоотс. – Сколько угодно! А ежели и не будет, так я велю запрячь лошадь и сам отвезу тебя к дверям твоего дома. Сиди, сиди. Время терпит. Я пойду, гляну разок, что мои гости поделывают, и сразу вернусь.

Проходя мимо арендатора, молодой юлесооский хозяин касается его плечом, после чего последний также исчезает незаметно из жилой риги. Некоторое время оба разговаривают в задней комнате, за той самой занавеской, где недавно перешептывались Тээле и супруга Имелика. Затем Тоотс возвращается в жилую ригу и снова, как того требует обычай и долг хозяина, угощает Кийра. Арендатор же вылавливает мельничного батрака из круга танцующих и говорит ему сердито:

– Чего ты тут топчешься! Нас ждут дела поважнее, чем танцы. Иди сюда!

Некоторое время арендатор совещается с мельничным батраком, после чего в заднюю комнату зовут еще и Либле. Так-то, так-то и так-то. «Понятно, Либле?» – «А как же!» – «Тогда ступай и приготовься, да смотри, приходи вовремя. Все должно быть разыграно, как по нотам, не то у нас ничего не выйдет».

Либле торопливо опрокидывает рюмку и куда-то исчезает, арендатор и батрак с мельницы идут к столу школьных друзей, где к тому времени дело уже дошло до того, что Кийру поют здравицу.

– Многие лета! Многие лета! – выкрикивает Тоотс, словно ошалелый. Да живет мой самый лучший друг, Хейнрих Георг Аадниель Кийр дважды столько, сколько жил Мафусаил, и да будет у него трижды столько детей, сколько было у Иакова! [32] Сегодня я до того рад своему другу, прямо не знаю, что для него и сделать. Будь на то моя власть, я бы с радостью перевел его в дворянское сословие, сделал бы его фоном, бароном, графом, князем, посвятил бы его в рыцари и нацепил бы ему на ноги шпоры, а на грудь медали.

– Отчего же, в рыцари его посвятить можно, – подает голос арендатор.

– А, стало быть, можно? – переспрашивает Тоотс. – Ну, так иди скорее в дом, принеси урядников «меч». Посвятим Кийра в рыцари!

– Что ты, Тоотс, суетишься, – недовольно замечает Кийр. – Посиди, наконец, хоть немного спокойно.

– Нет, в рыцари, в рыцари! – кричат школьные друзья и подруги вперемешку. – Однокашника Кийра – в рыцари!

Арендатор приносит от урядника шашку, Тоотс три раза дотрагивается ею до спины рыжеголового и при этом отсчитывает: – Кийр единожды рыцарь, Кийр дважды рыцарь и… Кийр трижды рыцарь!

Сам «рыцарь» испуганно горбится, смотрит через плечо на Тоотса и просит писклявым голосом:

– Только ты, стервец, не бей больно!

– Ну что ты, друг, – успокаивает его Тоотс, – я же тебя не в инвалиды посвящаю, а в рыцари. Так. Теперь встань и наклонись немного вперед, обряд еще не кончен. Так, так… еще пониже.

Кийр получает шашкой плашмя отменный удар по заду. «Ай!» – вскрикивает он.

– Не беда, не беда, – приговаривается Тоотс, – что с того, ежели чуток больно, зато ты теперь стал чистокровным рыцарем. Рыцарю Хейнриху Георгу Аадниелю многие лета! Ура!

– Ура! – дружно подхватывает застолье.

Начиная с этого момента все сидящие за столом обращаются к Кийру только с добавлением почтительного «ваше рыцарское высочество».

Тоотс уходит, чтобы отнести шашку уряднику и – исчезает, словно розга в воду, – не так-то скоро он возвращается в общество своих школьных друзей. Правда, его фигура два-три раза мелькает в жилой риге – создается впечатление, будто он что-то ищет – но присесть к столу у него, по-видимому, нет времени. Арендатор снова заводит разговор про чертей и домовых и рассказывает одну за другой леденящие кровь истории. Его слушают, затаив дыхание. Позабыт даже «его рыцарское высочество». Время от времени кто-нибудь из сидящих за столом передергивает плечами и с опаской оглядывается: а не стоит ли за спиной какая-нибудь нечисть вроде той, о которой в данную минуту идет речь.

В середине одной особенно богомерзкой истории арендатор внезапно умолкает и пристально смотрит в самый темный угол жилой риги. Туда же обращают испуганные взоры и все присутствующие. В углу ничего не видно, лишь темнота чернеет. (К тому времени большая часть свечей сгорела до основания, из двух же оставшихся одна внезапно гаснет непонятным образом.) В тот же миг в углу с хрипом начинают бить стенные часы. Пирующие жмутся поближе друг к другу.

– Раз… два… три… четыре… пять… шесть… семь… восемь… девять… десять… одиннадцать… двенадцать… – считает арендатор вполголоса и с последним ударом вопросительно обводит глазами сотрапезников.