Сва
Шрифт:
– Крышняк трещит. Не замечаешь – совсем шизанулась?
– Я… не обижаюсь на тебя. Моё знание тебе недоступно. Оно невыносимо. Это знание истины, которой все боятся. Но ничего, кроме смерти, в мире нет и не будет… Не бойся хэша, милый. Не бойся уйти, когда всё надоест. Только так можно хоть немного пожить, пока не услышишь зов. Я услышала.
– Лилиан! – он беспомощно забормотал: – Это ты от отчаяния. Не надо! Ты умная, так много знаешь. Ты другим поможешь…
Он вспомнил о Лави, но услышал в трубке сухой, ломкий смех:
– Бедный, ты ничего-ничего не понял. Даже сейчас. Это тебя Бог пока хранит. Не знаю для чего. Прощай!
В уши горячечным пульсом били гудки, отзывались в мозгу. Бесчувственно застыла рука, с нею срослась раскалённая трубка. Он сидел в тёмной прихожей не в силах пошевелиться, лишь когда за дверью нудно закашлял во сне сосед, смог оторвать от пылающего уха телефон и, словно лунатик, вернуться к себе.
– Такая жуть из неё прёт. Зачем звонила? Проверяла насчёт ломки? Думала опять приманить? На жалость давила? Неужели она верит в Бога? Нет, конечно, это же ведьма… Хотела разузнать про свою знакомую, с которой я сбежал? Постой, значит, она была? Была?! – зазвенело в ушах: – Была… Была, есть. Но где? Теперь её не найти. Для меня она не существует. Существует не для меня.
К утру головная боль превратилась в слабый гул, похожий на привычный городской шум. Теперь, когда отхлынули волны кошмаров, он начал, наконец, понимать, что произошло. Если бы можно было стереть свою недавнюю жизнь, вычеркнуть из неё всех встреченных уродов. И даже бывших фрэндов не вспоминать. Хотя нет, были среди них настоящие друзья. И совсем невозможно было забыть Лави, её отравленную безумием любовь. Жизнь вернулась, ухватилась за ниточку из нескольких слов и поцелуев. А кто спасёт её?
Вмиг ожили золотисто-карие сумерки любимых, горьких глаз. И тут же всплыли, затопили его маленькую комнату и сжавшуюся от боли память события минувших месяцев, с того самого дня, когда он познакомился с московской системой и народом из парадняка.
b. Парадняк
Терял последние листья и остатки тепла дождливый ветреный октябрь. Кое-где на стенах домов предвестием тоскливого ненастья уже появились до тошноты знакомые плакатные лица вождей и плечистые люди, идущие в ногу к непостижимо близкому счастью.
Именно тогда в один из вечеров он столкнулся в метро с бывшим одноклассником, симпатичным балбесом из давно забытых школьных лет. Лицо и фигура длинного тощего парня в потёртых джинсах и жёлтой вельветовой куртке промелькнули в толпе, но показались знакомы. Уже из-за спины донёсся окрик:
– Старик! Не узнаёшь? – с лёгкой усмешкой парень добавил. – Забыл наш десятый класс? Я – Вадик. Помнишь такого?
После рукопожатия они прошли в людском потоке несколько шагов и надолго застыли посередине «Кропоткинской», вспоминая бывших друзей и далёкую, смехотворно наивную прежнюю жизнь.
– Значит, студнем стал, – Вадик резко сменил тему. – А где тусуешься?
– То есть?
– Значит, нигде. Я правильно понял? – покровительственно навис школьный приятель. – Тогда двинули в наш парадняк! Тут рядом. Время есть? Кайфанём ради встречи, я тебя с пиплом познакомлю, с герлухами клёвыми. Не жмись, вижу, что хочешь. Покамали!
На улице Вадик оглядел его и поморщился:
– Прикид у тебя, не обижайся, – совок голимый. Но это можно поправить. Зато рост и фейс как надо. И хайр классный. Сами вьются или помогаешь? – усмехнулся и подмигнул.
– Забыл что ли? Они у меня всегда такие были.
– Короче, запомни, ты мой фрэнд. Всё будет о’кей! На тусовке… – он снисходительно прервался. – А, может, ты и про хиппов ничего не слыхал?
– Слышал.
– Но видел только издалека, йес? И наш спич, я вижу, сходу не рубишь.
– Ну-у, понять можно…
– Ладно, въедешь по ходу дела. Ты в скуле, помню, на инглише ток неплохо давил. Кстати, в тусовке меня зовут Дик. У нас у всех там системные имена. И у тебя будет, – с этими словами он вошёл в магазин и жестом поманил за собой: – Надо бы вайна для начала взять, пару батлов.
– У вас что праздник сегодня?
– Отчасти, да, – усмехнулся Дик. – У нас в парадняке всегда так, хоть там и фуфлово. Но больше деться некуда, особенно в холода. На флэтах тусовки другие и почти всегда в напряг – то с пэрэнсами, то с соседями.
Скинулись и купили молдавского портвейна. Через несколько минут вошли в подъезд старого дома недалеко от бульвара и оказались во вместительном парадном, освещённом голой тусклой лампочкой. От сырости мелкими известковыми цветами коробились крашеные в зелень стены. Полуразбитые кафелины пола с дореволюционными узорами были стёрты тысячами ног.
– Хэй ю пипл! – приветственно крикнул Дик и подтолкнул его вперёд. – Это мой фрэнд. Ещё от скуловых времён. И вообще классный мэн.
На них разом оглянулось с десяток внимательных, улыбающихся, равнодушных, грустных лиц. Но одна пара так и не разомкнула долгого поцелуя. Девушек было больше.
– Хай! – рыжий крепкий парень с тёмной лентой на лбу осмотрел его с ног до головы и протянул руку. – Тебя как в системе кличут?
Он пожал плечами и слегка покраснел:
– Никак, я…
– Уот из ю нэйм? – сдерживаясь, чтобы не прыснуть от смеха, пропищала из угла блондинка в яркой накидке со множеством блестящих пуговиц и нашивок.
Он продолжал оглядываться и глупо молчать. Невысокая девушка в куртке-балахоне с пуховой оторочкой и вплетёнными в волосы цветными нитями неожиданно подошла, положила руку на его плечо и дыхнула сигаретным дымком:
– Скажи, как тебя зовут? Ну, просто… твоё детское имя.
– Сева, – так же тихо ответил, цепенея от её прикосновения.