Сумерки
Шрифт:
— Пожалуйста, — фыркнул я. — Хоть к жене брата. Но почему именно по этой улице и именно тогда, когда мы вышли?
— Не знаю, сударь-бай. Я пойду по другой улице, можно?
— Там ты снова встретишь кого-нибудь из приличных людей, и им тоже будет крайне неприятна эта встреча.
— Не пойду к брату! — поспешно выкрикнул он. — Можно?
Я размышлял вслух:
— Но тебе обязательно придется возвращаться домой, и все равно тебя кто-нибудь увидит. Что же нам делать?
— Илелло… — сказал несчастный человек.
Он был обречен.
— Есть один выход. Ты пойдешь с нами вон туда, в ту уютную подворотню. И тебя больше никто никогда не увидит, кроме служащих морга, конечно… Как ты считаешь, Ханс?
Мясоруб ничего не ответил. Он кусал жирную губу и тускло смотрел на сухомордого. А тот затрясся, в воздухе отчетливо завоняло. Перетрусил, скот! Мясоруб повел носом и часто задышал, зверея стремительно, неудержимо. Было совершенно очевидно: скоро последует взрыв. Мясоруб обладал психикой, послушной, как у ребенка, — лепи любую гадость. Полезное свойство для мерзавцев вроде меня.
— Ладно! — захохотал я. — Гуляй, азиатская вонючка!.. Хотя погоди, у меня к тебе последний вопрос. Скажи-ка, почему говорят: бестолково, как у насреддина в мозгах? У вас там действительно бестолково?
Насреддин хихикнул, его приободрила моя шутка. Впрочем, только на миг.
— Проверим? — толкнул я Мясоруба. — Где наши инструменты?
Тот снова ничего не ответил. А узкоглазый вытаращился:
— Товарищи! — чирикнул он в полной панике. — Смилна рахмам рагым! Что вы, товарищи, не надо!
И тут наконец Мясоруб не выдержал.
— Поганка! — взревел он. — Ублюдок южный! Нарожали вас!
Размахнулся и вмазал. Это был настоящий удар. От такого удара у быков на бойне подгибались ноги, и они бессильно валились на доски. Кулак попал именно туда, куда метил его хозяин — в ненавистную скуластую рожу. Вошел вязко, легко смяв кость, спокойно вернулся обратно, весь липкий — мгновение, и было кончено. Насреддин, страшно хрюкнув, рухнул на асфальт, подергался и не издал больше ни звука, а глаза его так и остались вытаращенными, хотя, наверное, ничего уже не видели.
Вместо лица у него была рыхлая мякоть.
— Узкоглазые обезьяны! — прохрипел Мясоруб, обернувшись. — Алекс, что же они не передохнут никак? Понаехали из своих средних азий, развозят заразу!.. — и, захлебываясь арийским гневом, принялся остервенело вбивать каблуки в дохлое тело.
— Ур-рюк! — глухо урчал он. — Жр-ри, жр-ри!
Он настолько увлекся, что не заметил, как я осторожно шагнул с тротуара, пересек пустой проспект и скрылся в родной гостиничной подворотне. Нет, он в самом деле парень хороший. Но дурак! У каждого насреддина есть уйма дружков, которые обожают мстить за сородичей и за веру. Поверженный Ислам пока жив, еще как жив! И с информацией у них в порядке, так что лучше от греха подальше… Жаль, конечно, вонючку. Но другого выхода не было. Мясоруб увязался за мной явно не случайно: он действительно выболтал сегодня патологически много. Неизвестно, что мог задумать этот мясник. И я не видел лучше способа избавить себя от почетного сопровождения, чем натравить дурака на кого-нибудь другого.
Хорошее оправдание. К сожалению, я не успел изложить его насреддину.
Мясорубу вскоре надоело разминать мышцы ног, он оставил в покое скорченный труп, недоуменно огляделся.
— Алекс! — громко позвал. Прислушался. — Сбежал, сволочь.
Сплюнул и побрел прочь, пошатываясь. Я для верности проторчал под аркой минут пятнадцать, наблюдая за обстановкой на улице, только после этого вошел во двор гостиницы. Скользнул сквозь мертвый бесформенный скверик и оказался возле дверей. Тут я заметил, что, оказывается, стало совсем холодно, что время невероятно позднее и что мое многострадальное настроение немного улучшилось. Никто за мной больше не смотрит, никакие голубые глаза — или кто там еще; я сам за собой смотрю — изнутри; и глаза тоже внутри — чудесное ощущение; полный порядок в мыслях: хватит, хватит с меня суеты, надо идти без колебаний, смело вперед, потому что пришла пора, потому что меня ждут…
Кто меня ждет?! — одернул я себя. Опять бред?
Мерзкий холод, между тем, едва я о нем вспомнил, вероломно проник под свитер, заставил кожу покрыться препротивными пупырышками. И я выбросил хлам из башки. Одуревший от этого нескончаемого вечера, я ворвался в тепло.
3. ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР
«Голубой шар, прошу связь. Голубой, шар, прошу связь».
«На связи дежурная».
«Это вы, сестра?»
«Да, милый, это я. Укрепится ваш разум, брат».
«Привет, привет. Я рассчитывал застать вас и не ошибся».
«Ваша искренняя радость вынуждает меня краснеть».
«Вы ощущаете мою радость?»
«Конечно, милый. Радость и усталость. Никто не ощущает вас лучше меня. Вы сам себя не ощущаете так, как я».
«Еще миг — и краснеть придется мне».
«Теперь канал заполнен нежностью».
«Вас это сердит?»
«Милый, вам нельзя тратить энергию на эмоции. Нужно беречь потенциал для главного».
«Будь оно проклято. Мы так давно с вами не соприкасались, что я примитивно соскучился».
«Не время, брат».
«Не время, сестра. Истина ваша».
«У вас есть претензии к обслуживающему персоналу? Или вопросы? Может быть — предложения? Требования? Переключить на штаб? Брат, на связи дежурная. Отвечайте. Отвечайте».
«Я хотел умыться вашими чистыми мыслями, сестра».
«Спасибо. Это все?»
«И заодно выяснить, как обстоит дело с записью моего отчета».
«Могу вас обрадовать — запись получается высококачественной. Ретранслируемый вами сигнал имеет прекрасные характеристики, он очень легко воспринимается».
«Возможно, единственная вещь, которая у меня хорошо получается — это ретрансляция гнусностей из чужих голов».
«Всемогущий разум! В вас появилась горечь…»
«Я повзрослел. Вы не заметили? Я научился видеть. И вижу вот что: я передаю вам изысканную грязь, вы аккуратно фиксируете ее на своих кристаллах, а зачем это делается — никто не знает. Особенно в штабе».
«Милый! Несвоевременные эмоции сбивают вашу настройку».
«Ладно, сестра. Вы правы, как всегда. Тепло ваших мыслей вызвало маленький приятный разбаланс, который я немедленно устраняю».