Чтение онлайн

— Нет, — сказала я, — как видно это не мой образ мышления. Расскажи мне лучше, что именно ты думаешь по этому поводу. Потому что, скорее всего, я нахожусь с тобой если не на одной ступени познания, то уж во всяком случае, очень к ней стремлюсь.

— А если ты выше меня по уровню духовного развития? Что тогда? Ведь в этом случае мои советы только навредят тебе, тормозя и отбрасывая назад твои возвышенные мысли. Может быть, мне лучше промолчать?

Я рассмеялась:

— Делаешь все возможное, чтобы уйти от ответа.

— Знаешь, — сказал он, притягивая меня к себе и целуя, — ты иногда бываешь очень наивна, и несильно умна. Проговори про себя этот вопрос и подумай, где может скрываться ответ. «…Если мы просимбогатства, нам дают познание мира и отбирают деньги, если мы просим понимания законов вселенной, то нас награждают болезнями и лишают ума, если мы молим о любви, то нам являют смерть и обрекают на одиночество». Кого, позволь мне узнать, мы об этом просим? Не ошибаемся ли мы, когда возносим свои молитвы?

— Как ты можешь так говорить! — вспыхнула я. — Эти молитвы люди произносят в церквях и храмах, каждый в своем, но все равно в святых намоленных местах. Как же можно говорить о том, что здесь присутствует ошибка?

— Понимаешь, существует такое почти запретное понятие, как выбор своей персональной религии. Об этом не принято говорить и не принято эту тему обсуждать, но тем не менее, раз уж ты подняла этот вопрос, то придется немного пояснить. Одним православным дается по вере их, а другим нет, одни язычники приносят жертвы и получают то, что хотят, а другие нет. Отчего?

— Оттого что вера в них не так сильна.

— Нет, оттого что их внутренний мир не соответствует той религии, которую они выбрали. Это просто инерция мышления и множество догм. Если ты понимаешь, что ислам или католичество не дает тебе сил для выживания в этом мире, хоть и является религией твоих предков и, в общем-то духовно тебе близок, то не бойся вступить на путь поиска и понять через какой именно «небесный канал» у тебя налаживается связь с высшими силами, которые кстати сказать на самом-то деле едины для всех. Пойми, что религии — это просто разные языки, на которых люди общаются с Богом. И совершенно не важно, что в одном языке можно менять местами подлежащее и сказуемое, а в другом это «смертный грех»…

— Ты хочешь сказать, что если мне, например, нравится немецкий, но я на нем очень плохо говорю, то меня могут просто не понять, и все мои речи прозвучат впустую?

— Вот именно. Вспомни или заново узнай тот язык, который тебе ближе всего. И пусть твоя душа отныне говорит только на нем. И тогда тебя услышат, и «просящему воздастся по вере его».

— Но если нет такой религии, которую я хочу исповедовать? Что тогда?

— Ты хочешь сказать, что нет языка, на котором тебе удобно было бы высказывать свои мысли? А ты не забыла при этом о таких языках, как санскрит, латынь, или язык какой-нибудь латгальской народности, которым активно пользуется только несколько сот тысяч человек? Ты пробовала говорить на этих языках? Или ты изобретала свой?

— Пожалуй, что изобретала свой, — ответила я.

— Ну что ж, а ведь это тоже путь. Вспомни эсперанто. Разве на нем не писали книги, и он не был на определенном этапе средством общения многих людей?

— Но сейчас он мертв, — сказала я.

— Ну и что? Одна религия сменяет другую. Вероисповедание также как и язык может умереть. Но на смену ему придет новое, которое наилучшим образом выразит твои мысли и чувства.

— Значит надо просто искать? — задумалась я.

— Да искать и не боятся того, что вместо вознесения молитв в сияющих храмах, однажды ты можешь захотеть плясать с бубном среди кедровых стволов.

— Ты знаешь, — сказала я, — во время всего нашего диалога меня не отпускало ощущение, что я что-то немного вспоминаю. Мне показалось, что я «вижу» тебя каким-то священнослужителем, но при этом мне одновременно показалось, что это был как бы и не ты.

— Так кто же это все-таки был? — спросил он улыбнувшись.

Я взялась руками за голову и пробормотала:

— Как сложно, как это сложно…

— О чем ты говоришь?

Я встала и, расхаживая вдоль перил балкона, ответила:

— Понимаешь, очень сложно рассмотреть сквозь сумерки [19] моей памяти, кто был кем в моих прошлых жизнях. Я уже ошиблась один раз, приписав другому человеку некоторые твои заслуги. И мне бы не хотелось что-то перепутать снова.

— А что этот человек? Ты ему много рассказала? И как он отреагировал на это?

— Не знаю. Надеюсь, что он не посчитал меня полностью сумасшедшей, а просто объяснил эти рассказы моей излишней экзальтированностью и быстро забыл о наших мимолетных встречах.

— Ладно, раз это была только ошибка, то и думать об этом больше не стоит. Лучше расскажи мне, что ты все-таки увидела про того священнослужителя, которым вполне вероятно мог оказаться я.

— Хорошо, я сейчас постараюсь еще немного вспомнить, а после мы все это обсудим.

Некоторое время я сидела с закрытыми глазами и молчала, а потом стала подробно рассказывать обо всем, что мне удалось «посмотреть».

Из всех жизней, которые на сегодняшний день мне посчастливилось увидеть, это была первая, в которой я была не только не красавицей, как это иногда уже случалось, но даже и не миловидной или симпатичной. Нет. Первое что поразило меня в этих видениях, это то, насколько я была безобразна.

Представь себе средние века. Не знаю точно какие это годы, да и не хочу сейчас заострять на этом внимание, вижу только, что это маленький европейский городок, на одной из пыльных немощеных улиц которого стоит горшечная лавка. Когда-то, несколько лет назад ей владела семья — муж, жена, сын и дочь. Отец заправлял в лавке, мать хлопотала по хозяйству и вместе с сыном лепила горшки, а на дочь никто особого внимания не обращал, так как она была больная. Торговля у них шла неплохо, поскольку горшки в те времена были довольно-таки ходовым товаром, и родители были уверены, что пройдет еще немного времени, и их сын станет продолжателем этого небольшого семейного дела. Но неожиданно на те места обрушилась какая-то эпидемия, которая унесла с собой сперва сына, а затем и родителей. Вот с этого-то момента и начинаются мои воспоминания.