Чтение онлайн

Естественно, следующая остановка была сделана возле входа в бывшее американское консульство на бывшей Пар-Ла-Виль-роуд. Здесь явил себя иранский мотив, когда М'дуку вел похожего на зомби Марвина по комнатам бывшего «шпионского гнезда» и, показывая на разную электронику, говорил о ее контрреволюционном использовании. Один раз он взял в руки калькулятор и тоже объявил его «шпионским приспособлением». Кланахан не выдержал и рассмеялся. Но президент не присоединился к нему.

К этому времени он уже пережил и злость и отчаяние. Теперь он сидел в кресле и тер переносицу, бесстрастно наблюдая за телевизионным действом. Правда, он немного оживился, когда «М-энд-М» сообщил, что консульство теперь будет Центром политической сознательности и физической культуры имени Седьмого октября.

Президенту позвонил Сиг Беллер, руководитель нашей предвыборной кампании. Я не прислушивался, однако все было ясно по тому, сколько раз президент попросил Сига не подавать в отставку.

Наконец, благодаря нашим военным морякам, протянувшим чрезвычайную линию, президента соединили с Марвином. Это произошло, когда М'дуку и Марвин уже покидали консульство. Узнав, что Марвин собирается говорить с президентом, «М-энд-М» принялся настаивать на том, чтобы ему позволили лично передать президенту «горячий привет». Решение оставалось за президентом, и он отказался говорить с бермудским лидером.

Первые несколько минут президент разговаривал с Марвином, не сдерживая себя. В моих записях того разговора слово «идиот» присутствует дважды. Когда эта часть разговора подошла к концу, президент приказал Марвину немедленно возвращаться в Вашингтон.

Однако Марвину не улыбалось возвращаться, скажем так, «поджав портфолио». Он вступил в спор с президентом, настаивая на том, что вернуться – значит признать унизительное поражение. Президент ответил, что предпочитает поражение происходящему на экранах американских телевизоров.

Тут Марвин заявил, что он всего в одном шаге от «прорыва».

Президент сардонически усмехнулся.

Марвин как будто и сам был в этом уверен, когда внушал президенту, будто «М-энд-М» устроил шоу для внутреннего потребления, но, как только они сядут за стол переговоров, «уступки польются, как мед».

Меня удивило такое сравнение, ведь мед не так-то легко льется. Пока президент слушал весь этот вздор, мы с Фили отчаянно жестикулировали. Кланахан, старавшийся не пропустить ни слова, ритмично постукивал ногой. Ллеланд держал другую трубку и кивал головой, словно внимал Периклу.

– Это наш шанс, – произнес Марвин тоном, каким объявлял «союз ради прогресса», – доказать, что мы действительно проводим в жизнь то, в чем клялись на нашей инаугурации.

Фили хмыкнул.

– На нашей?

Марвин всегда использовал этот прием, чтобы президент почувствовал себя виноватым в нарушении клятвы, если не последует его совету.

Кроме того, Марвин сказал президенту, что у М'дуку нет антиамериканских настроений, просто ему надо соблюсти лицо перед своим народом.

– Он наизусть знает Билль о правах и цитировал его, когда мы ехали в джипе.

Фили сидел багровый, словно тромб величиной с мяч, каким играют в гольф, перекрыл ток крови в его сосудах. Не выдержав, он вмешался в разговор и орал на Марвина, пока президент не приказал ему замолчать. Свои мольбы Марвин заключил словами о «чувствительной натуре» «М-энд-М».

Президент еще больше помрачнел.

– Тогда пусть молится, чтобы его чувствительность его не подвела. И больше никаких достопримечательностей. Вы поняли?

Марвин заверил президента, что больше никаких остановок не будет, и разговор закончился. Позднее Фили сказал мне, будто именно в этот момент окончательно понял, что президентство Такера «приказало долго жить».

В своих мемуарах «С грустью о власти» Томас Такер тоже признал, что с появлением Марвина на Бермудах результат выборов был предрешен, но, мол, вспоминать, как «ближайшие» помощники подталкивали его к неправильному решению, значило бы лишь «ратифицировать провал». Я всегда преклонялся перед способностью президента не сдаваться ни при каких обстоятельствах, но, возможно, дипломатический провал был бы предпочтительнее того, что произошло потом.

Положив трубку, президент несколько мгновений просидел молча. Потом едва заметно усмехнулся и, позвонив слуге, спросил у нас, кто чего хочет.

– Барбитуратов, – отозвался Фили.

«Уступки», в которых Марвин был столь уверен, не материализовались ни в первый день, ни во второй, ни в третий. Тем временем мировая пресса сообщала о переговорах в Народном доме так, словно речь шла о заключении Версальского мира, нагнетая атмосферу значительности и внушая человечеству, будто его будущее зависит от того, что Марвину и «М-энд-М» подадут на ланч.

Британский парламент осудил президента за то, что он якобы мирится с бесчеловечным обращением с бывшими британскими подданными. Советы и страны Восточного блока заявили, будто бы президент подошел к проблеме как государственный деятель, чем ввергли Западное крыло в смятение.

Такер и Марвин беседовали по три-четыре раза в день. Президент требовал чего-то реального, а Марвин отвечал, что атмосфера «обнадеживает», и так далее и тому подобное. Представители Объединенного комитета начальников штабов глядели мрачнее и мрачнее час от часу. На второй день, ближе к вечеру, президент позвонил Марвину из Чикаго после особенно неприятной демонстрации перед отелем. Его терпение истощалось.

– Почему, – спросил он, – вы не можете вытащить хотя бы нескольких заключенных?

Марвин ответил, что М'дуку рассматривает этот вопрос как «внутреннее дело», поэтому он не включил его в переговоры о военной базе.

И еще Марвин сказал президенту, что «М-энд-М» хочет возобновить соглашение о базе, но требует один миллиард долларов.

Президент вздрогнул.

– Полагаю, надо принять его предложение, – сказал Марвин. – И он хочет, чтобы объявили, будто бы он уступил нам три миллиарда.

Президент скрипнул зубами, но все же продолжил разговор:

– Наши права на землю, которая, кстати, была непригодна для пользования до нашего появления на острове, действительны еще пятьдесят лет.