Чтение онлайн

— Народ сражается, а мы читаем молитвы, — говорил он товарищам. — Нужно бежать из этой тарбаганьей норы. Может быть, возьмут в солдаты.

В солдаты его не взяли. Может быть, Чойбалсан и Сухэ не раз встречались случайно на базарной площади или в других местах, может быть, рядом толкались в толпе. Но час их близкого знакомства ещё не настал, и жизненные дороги на первых порах увели их далеко друг от друга.

Случилось так, что оборванного, высохшего от постоянного недоедания Чойбалсана заприметил политический эмигрант из России Данчинов, бывший в то время преподавателем в школе переводчиков. Живой, сметливый юноша понравился Данчинову. Учителя поразила память молодого монгола: он легко схватывал русские слова и сразу же запоминал их. Судьба Чойбалсана была решена: он стал учеником в школе переводчиков. Счастье ему сопутствовало. Вскоре для завершения образования Чойбалсана, как одного из способнейших, направили в Россию. Весной 1914 года он поступил в высшее начальное училище при Иркутском учительском институте.

Но день встречи Сухэ и Чойбалсана еще был скрыт в тумане будущего.

Сухэ служил. Пока он мог только сочувствовать страданиям народа, но помочь ничем не мог. Впереди были долгие годы боевой учебы, битвы с врагами автономной Монголии. Героев рождает борьба, а борьба была еще впереди.

С некоторых пор жизнь в Худжирбулане переменилась. Сюда стали прибывать русские военные инструкторы. Началась перестройка войск. Сухэ видел, что русские офицеры — это вовсе не сказочные батыры в сверкающих доспехах. Они так же, как и монгольские дарги, нещадно избивали цириков, пьянствовали и развратничали, играли в карты и проигрывали, стрелялись от тяжелой скуки и безысходности. Но эти люди помогали перестраивать армию, стремились из необученной орды сделать боеспособное войско. И в этом заключалось главное. Начиналась совершенно новая жизнь. Теперь строевые занятия проводились каждый день, был оборудован специальный полигон для тренировок, стрельбище. Тупицы и лентяи трепетали: их забивали до полусмерти. Это была жестокая учеба. Некоторым цирикам жизнь до приезда русских инструкторов казалась теперь райским блаженством. Такие предпочитали сразу же дезертировать.

— Я из вас выбью вековую лень, грязные бараны! — кричал высокий штабс-капитан со зверскими глазами. — За ослушание — пороть! За лень и нерадивость — пороть! За самовольные отлучки и появление в нетрезвом виде — пороть! Пойманных дезертиров пропускать сквозь строй!

Сухэ иногда казалось, что в этих людей в белых перчатках вселились дьяволы. Они были суровы и беспощадны. Пороли за пьянство, а сами в один присест могли выпить неимоверное количество водки. Все они были лихие кавалеристы и отчаянные рубаки. Им, казалось, неведом был страх. На старого усатого поручика напали собаки-людоеды. Поручик, израсходовав все патроны, задушил собственными руками самого большого черного пса. Собаки, считались священными, и поступок поручика вызвал недовольство. Поручик только посмеивался.

Но Сухэ сразу же понял, что появились настоящие учителя. Каждое их слово на занятиях стало величайшей драгоценностью. Прилежность Сухэ вскоре была замечена. Русские офицеры теперь ставили его всем в пример.

— Редкостный монгол! — восхищались они. — Из такого парня мог бы получиться превосходный унтер-офицер. Схватывает все на лету. Выдержка поразительная. Дисциплинирован, исполнителен. Прирожденный джигит. Этот еще покажет себя!..

В русских Сухэ многое нравилось. Большинство офицеров с уважением относилось к монгольским обычаям, не гнушались бедняков, заходили к ним в юрты, были щедры на подарки, не брезгливы. После служебного дня они превращались в обыкновенных людей, добродушных, словоохотливых, не лишенных сострадания. Пожилой унтер-офицер привез с собой гармонь. Когда он под вечер растягивал малиновые мехи, то со всех юрт собирался народ. Был свой лекарь, и он часто, кляня монголов и свою «зряшную» жизнь, отправлялся на коне в дальнее стойбище, чтобы помочь заболевшему ребенку. Лекаря боялись, отказывались от его помощи, ламы его проклинали и засыпали его следы, а он, бесцеремонно растолкав всех, склонялся к больному. Он не ждал, пока его позовут, а всегда являлся сам, сверкая огромными очками.

— Черт бы вас побрал! — ругал он неизвестно кого. — Вот уж воистину номады. В Урге ни одной клиники! Благо хоть при консульстве наконец-то появился фельдшер.

В 1913 году клинику все-таки открыли. Это была первая в стране больница. Русская клиника. Несмотря на проклятия лам и дикие суеверия, число пациентов в ней за год доходило до семи тысяч.

Русские офицеры весьма почтительно относились к памяти Чингис-хана. Они называли его великим полководцем, а потом с усмешкой добавляли:

— Куда только все девалось!..

Сухэ стремился понять всех этих людей. Но главное, чего он хотел, — это овладеть военным делом, сравняться по знаниям с ними. Наконец-то в Худжирбулан стали прибывать длинные ящики с винтовками, пушками, пулеметами. Правда, белый царь был не особенно щедр. Ни один монгол не умел стрелять из пулемета или из пушки, и Сухэ раздумывал, кому доверят эти сложные машины. Князья не проявляли особого желания учиться. Им больше нравилось гарцевать на лошадях и пить кумыс. К войне они не готовились.

А война опять назревала. Пекинское правительство вновь стало готовить нападение на Монголию со стороны Синьцзяна. Юань Ши-кай жаждал разделаться с мятежной Монголией.

— Они послали свои войска в Баргу и Внутреннюю Монголию, а я должен смотреть на все сквозь пальцы! — ярился он.

Юань Ши-кай стягивал силы у границ Монголии, грозился стереть с лица земли Кобдо.

Все это не могло пройти мимо ушей русских дипломатов. Ханда-Дорджи вновь забил тревогу.

Летом 1913 года русские войска перешли границу и спешно заняли Кобдо. Против силы встала сила. Юань Ши-кай скрипел зубами от злобы. Выступать против России он не мог, да и вряд ли такой поход мог закончиться удачно. Ссориться с Россией сейчас, когда в тылу была своя китайская революционная оппозиция, пока еще не раздавленная полностью, не имело смысла. Пришлось отозвать войска от границ Монголии. Так еще раз Внешняя Монголия была спасена Россией.

В конце года русские инструкторы устроили смотр войскам. Сухэ к этому времени в совершенстве овладел винтовкой, стрелял лучше всех, лихо преодолевал все препятствия, умел, извиваясь, словно змея, переползать от лощины к лощине. Он даже научился крутить на турнике «солнце», а этим искусством владели всего лишь два русских офицера. В джигитовке во всем Худжирбулане не было ему равных. После смотра сам командир полка наградил его джинсом пятой степени — шариком на головной убор.

— Гоймин (ловкий)! — сказал он.

Успехи Сухэ были так велики, что за них его назначили командиром взвода. Для сына простого арата, вчерашнего истопника и рядового цирика, это было большое повышение по службе. Из «черной кости» Сухэ, словно по волшебству, превратился в командира, самостоятельного человека. Ему даже разрешили поставить в Худжирбулане отдельную юрту. Янжима ликовала. А Сухэ лишь улыбался. Отец Янжимы больше не противился браку дочери с Сухэ.

— Светлая голова у моего зятя! — говорил он знакомым. — Не лежебока, а настоящий дарга. Справедливо сказано, что лучше изнашивать чепрак, чем подушку…

Янжима перешла жить в юрту Сухэ. Но жизнь не баловала молодоженов. Сухэ получал мало, и его заработка не хватало даже на то, чтобы как-нибудь свести концы с концами. Радость семейной жизни сразу же была омрачена жестокой нуждой. Янжима не сидела без дела. Она оказалась искусной мастерицей: шила одежду, гутулы, доила коров, которых держали русские инструкторы.

Недолго был Сухэ командиром взвода. Однажды его вызвали в штаб. Узкое костлявое лицо командира полка было торжественно сурово, но глаза весело поблескивали. Здесь уже находились еще несколько дарг.