Чтение онлайн

Поскольку я уезжал по делу, у меня не было времени подготовиться к грядущим тестовым экзаменам. Чтобы компенсировать упущенное, я решил сделать маленькое упражнение на анализ текста.

Просторечное «привееет» и игривый тон вступительного абзаца сразу же сообщают, что перед нами текст в жанре дружеской переписки.

Повествователь использует слово «больница» четыре раза. Со стилистической точки зрения это неудачно. Можно было бы разнообразить речь такими словами, как «госпиталь», «клиника». На мой взгляд, повтор призван подчеркнуть беспокойство автора о матери; вполне понятен ее страх, что она умрет.

Желая показать привязанность к адресату, повествователь упоминает о «новом слове» («фастигиум»). К сожалению, указано всего одно значение этого слова. Фастигиум также означает кризис или период острого развития болезни.

Стоит отметить, что повествователь использует риторический прием: притворяется, что у нее раздвоение личности. Об этом свидетельствует вопрос: «Это я сказала?» Таким образом открывается подспудное отчаяние автора.

Автор предлагает адресату навестить ее маму в больнице подразумевая, что, увидев ее в проводах, трубках и под действием морфина, адресат больше проникнется переживаниями автора. Автор мудро замечает, что это посещение может показаться адресату странным.

Основной тон повествования — отчаяние. Я с поражением отмечаю, что именно адресат письма является человеком, занимающим в отношениях главенствующую роль. Возможно, по прочтении ему на ум пришло известное утверждение о том, что женщины любят подонков.

Снюхаемся позже,

Оливер.

P.S.: Правду часто приятно слышать.

Сегодня впервые за месяц, а то и больше, родители вместе куда-то идут. Они собираются на концерт Уэльского филармонического оркестра, который будет исполнять Бартока в Брангвин-холле. Папа давно ждал этого дня, билеты куплены много месяцев назад и с тех пор висят на доске для записей на кухне. На отце вельветовый костюм и полотняный галстук, в нагрудном кармане платок.

Мама пока в душе. Папа слоняется по дому и расставляет вещи по местам. Я хожу за ним из комнаты в комнату и просто наблюдаю. Он кладет пульт на телевизор, убирает со столика в гостиной нераспечатанные письма и складывает их на третью ступеньку лестницы. Сняв полотенце с батареи, аккуратно сворачивает его квадратиком и убирает в шкаф. Моет пустую банку от кошачьих консервов, снимает этикетку, счищает клей и ставит ее на подоконник над раковиной. После каждого выполненного дела он смотрит на свои наручные часы. А когда проходит мимо ванной — на пар, выбивающийся из-под двери.

Мама выходит из душа. Полотенце, закрепленное на груди, доходит до середины бедер. С мокрыми волосами, румяными щеками и розовым лбом она похожа на мальчика. Она идет в спальню, закрывает дверь. Включается фен. Папа смотрит на часы. Он снимает с крючка ключи от машины, кладет их в карман. Потом спускается в погреб, возвращается с подносом замороженных свиных отбивных и ставит их в холодильник.

— Завтра сделаю свою фирменную свинину с лемонграссом, — улыбается он мне.

Я ничего не отвечаю. Фен замолкает. Папа кричит из коридора:

— Пора выходить!

Хотя вечер теплый, он надевает свое длинное темно-синее пальто. Мама молчит. Он поднимается наверх и стоит в дверях спальни. Я иду за ним, держась на расстоянии, и останавливаюсь на площадке, глядя через перила. Мама в одних трусах копается в шкафу. Стараюсь не фокусировать взгляд.

— Мы опоздаем, — предупреждает папа.

У нее очень белая кожа, и складки жира на боках выпирают из трусов.

Она достает черное платье и задумывается. Папа выходит из комнаты и довольно громко хлопает дверью. Он отходит и вдруг останавливается, поворачивается и кричит в закрытую дверь:

— И так каждый гребаный раз!

Топая, он бежит мимо меня вниз по лестнице и выходит из дома через парадную дверь, хлопнув и ею. Мама открывает дверь спальни, улыбается мне и поднимает брови. На ней черное платье, оно чуть-чуть не доходит до колен. Покрасневшие колени выпирают, как опухоли.

— Ничего, что ты один остаешься? — спрашивает она.

— Нет, мне тут надо кое-что сделать, — отвечаю надеясь, что она не спросит, что именно.

— И что же, человек-загадка?

Видимо, я теряю смекалку. Чтобы потянуть время захожу в ее спальню и выглядываю в окно. Папа выполняет сложный поворот на дороге. Думаю, что бы такого придумать.

— Буду строить заговоры, планировать государственный переворот, — сочиняю я.

— Ах так, — говорит она, надевая нарядные туфли, — тогда удачи.

Папа развернул машину, и теперь она смотрит в нужном направлении. Его бы взять с собой водителем на ограбление.

Мама достает серебряные сережки из обитой фетром коробочки и приставляет к ушам. Вот из нее не выйдет грабителя ювелирных магазинов.

— Да или нет? — спрашивает она.

Я сомневаюсь, что ответить, но про себя думаю: нет.

— Нет? — заключает она, не успеваю я произнести слово. — Да, ты прав.

Она бросает серьги в коробочку и убирает ее в комод. Папа сигналит три секунды. Мама поднимает с пола полотенце и вешает на батарею в коридоре.

— Мы не слишком поздно будем.

Она спускается вниз, аккуратно переставляя ноги: каждый шаг — четкое действие. Задержавшись на третьей ступеньке снизу, поднимает письмо. На нем картинка: кредитная карта аквамаринового цвета, вокруг которой плавают мультяшные рыбки. Стоя на нижней ступеньке, она разрывает конверт и просматривает содержимое. Бросив бесплатную шариковую ручку в свою коричневую кожаную сумку, которая висит на стойке перил, она выбрасывает письмо и конверт в мусорную корзину. Не спеша подходит к входной двери. Открывает ее, выходит на улицу, закрывает. Не думаю, что маме очень нравится классическая музыка.

Последние несколько недель родители ни разу не приглушали свет в спальне, а значит, никаких признаков повышения сексуальной активности не наблюдается. И я раздумываю над тем, как бы разжечь костер их страсти.

Сайт «Все о фэн-шуй» оказался очень полезным. Выяснилось, что персиковые стены и мебель не способствуют супружеской верности. Я понимаю, почему: персиковый худший цвет в мире. К счастью, мама его ненавидит.

Тем временем оттенки красного способствуют проявлению романтических чувств. Вчера я купил воздушных шариков в магазине «Все для праздников». Пришлось купить пятьдесят штук, и только шесть из них — красные.