Чтение онлайн

— Поостынь, Андрюшка. Послухай меня. Покуда отец в тюрьме, не возьмут тебя в мореходку. Заруби это себе. Оттого придержат, что возвели на Бориса всякого. А капитаны всюду ходят. И за границу, спаси тебя от нее Господь. Но тебе ее не увидеть, покуда отца не ослобонят…

Мальчишка враз сник, приуныл.

— Потому учись покуда. Что ж ты за мужик, коль бояться не отвык своих сверстников? Капитаны страха не ведают. А покуда учишься, может статься, времена поменяются. И гонители твои, нынешние, сами станут гонимыми.

— Нет, не хочу я, не стану, как они, скопом на одного. Мне и без них больно. Свое будет помниться. Потому их беде радоваться не стану. Человек в горе слабый. Добивать его — подло. Даже мальчишкам. Ведь нам мужиками надо становиться.

Георгий порадовался в душе. Правильно соображает Андрей.

— Если в мореходку не возьмут, пойду в матросы, на пароход. Чем в школе время изводить, выучусь на дизели-

ста, чтоб уметь судном управлять, — мечтал вслух парнишка, вытаскивая улов в лодку.

И вдруг услышал, как с берега их окликают. Оглянулся, увидел мать, указал на нее старику. Тот с испуга сети ухватил разом. В лодку забросил и повернул к берегу.

— Посылка вернулась. Та, какую я Борису отправляла. В извещении отметка — получатель выбыл. Куда он выбыл? — тряслась баба осиновым листом.

— Может, домой его отпустили? — тихо сказал Андрей.

— Посылка обратно месяц шла. За это время пять раз вернуться мог.

— Чего, дуреха, ревешь? Погоди! Живого не оплакивай! — одергивал Георгий дочку, но та не могла успокоиться.

— Наверное, отправили туда, где ни одна правда его не сыщет. Вот тебе и поменялись времена к лучшему. Нет теперь расстрелов, их мученьями заменили, — тряслись плечи женщины.

— Покуда точно ничего не знаем, лишнего не болтай. Вот-вот прояснится, куда Борис делся. Этот не пропадет. Да и дело его на контроле.

— От контроля и упрятали. Подальше. Чтоб никто его не смог вытащить.

— Мам, не надо! Если бы так, прятать не стали. Наш отец не один. Тут что-то не то, на что ты подозреваешь. Может, с Сахалина увезли? Там же погранзона. А он по политической статье. Вот и испугались там держать. Перевезут в другое место. На материк. И мы съездим к нему.

— Столько времени не боялись. А тут испугались его? Что ты придумал? — оборвала Клавдия сына. А через неделю и впрямь получила письмо из Сибири.

Пока дождалась его, чего не передумала. Следом из прокуратуры сообщение пришло, что дело Бориса Абаева послано в коллегию для проверки обоснованности предъявленного обвинения. В этом же сообщении было сказано, что прокуратура Союза внесла протест по поводу незаконного ареста и судимости Бориса Абаева…

Клавдия, собравшаяся было ехать к мужу на свидание в Сибирь, сразу поняла, что не стоит торопиться в дорогу. Решение коллегии может опередить ее, и она с мужем разминется в пути.

Георгий похвалил ее сообразительность. И, помня слова Груднева, считал теперь дни.

А время, как назло, тянулось медленно. День казался нескончаемым. И старик, стараясь отвлечься от невеселых мыслей, придумывал для себя все новые заботы.

Невеселые мысли одолевали Георгия неспроста. Он ждал возвращения Бориса искренне. Боялся лишь одного, что тот, едва переступив порог, увезет от него семью. Навсегда, всех. И снова осиротеет Георгий. Умолкнет дом. Стихнут голоса и смех. Не станет забот, какие заставляли жить и чувствовать собственную нужность.

Никто не окликнет его с берега, не позаботится, не станет ждать с моря. Он снова станет одиноким. Лишь воспоминания будут бередить душу до гробовой доски.

Никто не сядет к нему в лодку. И сети, длинные, тяжелые, не помогут ему выбрать руки Андрея.

Не потребует сказку на ночь Алешка. И Петька не станет ругать звонкоголосого петуха, какой всегда забывает про выходные и будит слишком рано, не давая выспаться.

«Уедут… Может, не враз? Иль изначала надо приткнуться куда-то? Кров заиметь, обустроиться самим. А уж потом детву забирать. Иначе как? Не тащить же их на голое место? Где ни кола, ни двора? Да и я не пущу, — решает Георгий и сам себя стыдит: — А как не пустишь опосля разлуки в столько лет? Ить родители без детвы засохнут. Оно отыми палец с руки — любой болит, так и дети… Нешто свое посеял. Поначалу едва свыкался, когда свои, подрастая, уходили в жизнь. Всяк свою долю сыскал. И дорогу. Никто при мне не застрял. Хочь тоже — просил. И ентих не сдержишь», — вздыхает дед, оглядывая дом.

— И для кого я тебя родил? На что мучился? Вскоре сызнова брюхо твое опустеет. Может статься, навсегда…

— Деда, ты что? — подсел к нему Петька и, глянув в глаза, понял все по-своему: — Ты не веришь, что папку отпустят, да? Думаешь, нам его еще долго ждать?

— Нет, Петрушка, не про то думка моя. Не о том печаль. Ну да ладно…

— А о чем? — тормошил мальчишка.

— Старым становлюсь. Вот и боязно, что жизнь на вроде большую прожил, а не углядел, как она к концу покатилась.

— А я хочу скорее старым стать.

— Это еще на что? — удивился Георгий.

— Мамка не будет заставлять зубы чистить и в угол ставить за всякое. А еще я тогда всех чекистов изобью. За отца и за мамку. За всех нас…

— Забудешь до стари…

— Нет, не смогу. Мамка меня сегодня в угол поставила за то, что я обоссался опять ночью. А я снова во сне увидел, будто ее чекисты забирают. Со страху в постель пустил. Зато когда вырасту — разделаюсь с ними, сразу перестану их бояться. Даже во сне. Насовсем. Взрослые не умеют бояться…

— Кто тебе это наболтал?

— Папка так говорил.

— Теперь он иначе думает, Петрунька. Я старый, брехать уже грех. Все под страхом живем. И раней, и нынче, и дале. Покуда жив человек, имеется у него, чему смеяться и слезы лить. Такая она — жисть — корявая. Мокрота на глазах не обсохла, а она, глядишь, сжалится, радостью одарит.

— Деда! А я письмо принес! От папки, кажется, — мчался от калитки вприпрыжку Андрей.

Старик не стал опережать Клавдию. Пусть она прочтет письмо первой. И отдал письмо дочке, ожидая, что там сообщил Борис?