Чтение онлайн

Похмелье слегка изменило мое восприятие мира за секунду до предчувствия. Но голова болела не сильно, и боль отвлекала от других проблем. Я усилием воли сосредоточился на дальнейших планах и руле автомобиля. Как ни странно, моему отчаянию сопутствовал эмоциональный подъем – вероятно, здесь не обошлось без алкоголя, все еще гулявшего по венам. Какое тебе дело до друзей, наплевавших на тебя, и до работодателя, готового при первом удобном случае упечь тебя в тюрьму или уволить, когда так ломит виски и в голове сплошной сюрреализм?

В доме ничего не изменилось. Пустой коридор и разноцветные световые пятна на паркете от оконных витражей. Запах, правда, стал влажным – такой обычно бывает в запущенных и покинутых местах. Утро было все еще раннее. Казалось, под лестницей и в дверных проемах маячат тени. Я зачем-то крикнул в пустоту:

– Эй, есть тут кто-нибудь? – и несколько секунд постоял, прислушиваясь. Мне вдруг захотелось оказаться где угодно, только не здесь. И хоть я не верю в духов, я стал еле слышно напевать, чтобы веселей было заходить в эту мрачную спальню на верхнем этаже.

Логика в песне отсутствовала. Как эта девица могла путешествовать по миру бескрайнему в поисках другого парня, если она умерла?

Я поддел лестницу, спустил ее, взобрался и открыл дверь чердака, удивляясь тому, что высота отчего-то не беспокоит меня. Я очутился в темноте, нащупал выключатель, зажег свет и огляделся. Сам не знаю, чего ожидал, но при виде нисколько не изменившейся комнаты мое напряжение спало. Все вещи были на тех же местах: ряды коробок, книжные полки, аккуратно заставленные томами, стол и стул, почти пустая бутылка виски. Я поднял ее и оценил количество содержимого – хватит на два хороших глотка, – поставил бутылку на стол, но пить не стал. Выпью, если что-то найду.

Я дважды пообещал уничтожить книги, но я ведь всегда умел с легкостью не сдерживать обещаний. Джон сказал, что о Маккиндлессе можно узнать все, изучив его библиотеку. Джон – продавец книг и судит о людях только по книгам, которые они читают.

Я провел пальцем по корешкам, удивляясь самому себе: и почему я раньше сюда не пришел? Чего боялся? Того, что меня застукают? Да, пожалуй, и я не хотел ни с кем делиться – ни моими находками, ни информацией. Но я ведь умею обманывать людей – сумел бы обмануть и в этот раз. Или я боялся, что распродажа сорвется? Ведь «Аукционы Бауэри» сейчас балансируют на лезвии ножа, а эта распродажа может стать нашим спасением и, если верить Розе, – нашим будущим. Но ведь мы и раньше стояли на краю пропасти и каждый раз умудрялись не падать. Может, я просто слишком чту печатное слово и меня охватывает священный трепет при виде книг? Нет. Я всегда загибал уголки страниц, со спокойной душой распродавал энциклопедии и бывшие бестселлеры, я бросал в мусорную кучу «лучшие-книги-месяца» и выбрасывал «лидеров-читательских-рейтингов». Я, не моргнув глазом, пренебрегал книгами, авторы которых воплощали в них свои мечты о бессмертии.

Но все же я и подумать не мог о том, чтобы уничтожить эти книги. Эти книги аморальны, но они очень редки, некоторые редки настолько, что я знал о них лишь по рецензиям в старых каталогах. Нет, я ни за что не брошу их в огонь. Они переедут ко мне домой, как законная добыча.

Чего я на самом деле избегал – так это правды. Как ребенок, не решающийся заглянуть в замочную скважину, я очень хотел разгадать все тайны, но боялся, что правда не понравится мне, а избавиться от нее будет уже невозможно. Я разжигал в себе страх и упивался им, как вор, который дрожит от нетерпения перед тем, как украсть. Именно страх удерживал меня все это время.

Я вытер руки носовым платком, убедился, что они сухие, и приступил к работе, в первую очередь просматривая книги тех авторов, которых я знал, остальные откладывая на потом. Я работал спокойно, методично проверял каждую книгу, держа ее в левой руке; а правой пролистывая веером страницы. Я искал намеки и тайны, но ничего не находил. Мистер Маккиндлесс был отменным коллекционером. Ни одной испорченной временем страницы, ни одной записи на полях, между страниц ни одной закладки из сложенного листика или газетной статьи. Работа захватила меня, я то и дело останавливался, выхватывая взглядом какую-нибудь фразу или проверяя название издательства, потом упаковывал книги в небольшие картонные коробки, которые принес с собой. Через полчаса я вспотел, запылился и захотел виски. Но тут пришел черед незнакомых книг, а я намеревался просмотреть их в трезвом состоянии. При виде этих книг все мое спокойствие как рукой сняло. Мне снова стало не по себе от того, что я копался в секретах мертвого человека, и я пожалел, что не прихватил с собой радио, которое могло бы развеять тишину пустого дома.

Я снял с полки увесистый том в кожаном переплете и провел пальцем по сухой обложке. Книга называлась «Хроники Чудоземли, Роджер Фёкевелл (1720), Топографическая, Географическая и Биологическая история». Я захлопнул книгу, потом взял ее обеими руками и позволил ей раскрыться на любой странице. От тряпичной бумаги, сохранявшей белизну два с половиной столетия, исходил еле заметный острый запах.

Двести шестьдесят лет назад художник положил на рабочий стол лист меди. Вынул из печки горшок с расплавленным воском и нанес его на медь тонким слоем. Подождал, пока воск подсохнет, потом очертил контур будущего рисунка. Затем взял острый резец и принялся осторожно наносить бороздки. Наконец медный лист опустили в кислотный раствор, который разъел незащищенные воском порезы, не затронув остальную поверхность. Так получался основной шаблон, с которого потом печатали гравюры. Такая работа требует большого мастерства. Резцом невозможно рисовать свободно. Готовая гравюра – вереница пунктиров, точек и царапин, с помощью которых простой набросок постепенно превращается в готовую работу.

Рембрандту хорошо это удавалось. Этому парню – тоже.

Рассмотрев гравюры, я понял, что Чудо-земля – женское тело. Количество иллюстраций говорило, что это первое издание. У меня разбегались глаза. Художник не ограничился внешней стороной: как дотошный конкистадор, он досконально исследовал новую землю – он снял кожу и с каждой страницей проникал все глубже, раскладывая женское тело по полочкам, словно анатомическую Венеру или труп, предоставленный в распоряжение студентам-медикам. Была серия рисунков, с особой тщательностью изображающая женские детородные органы. Казалось, создателю этой книги недостаточно просто смотреть женщине под юбку – ему хочется быть ближе, еще ближе, разобрать объект своего желания по косточкам и изучить, как он работает.

Я вернулся к остальным книгам. На каждой странице мне протягивала руку смерть. Смерть была женщиной, и женщины были мертвы. Смерть прятала свое уродливое лицо за изящной маской, танцевала джигу, подняв юбку, под которой мелькали полусгнившие бедра. Она склонялась над старыми и молодыми, обнимала их, как мать обнимает ребенка. Мать – смерть. Мертвая мать. Смерть со скальпелем выслеживала женщину, разрезала ее от середины груди до лобка, благоговейно снимала кожу, словно жертвенную одежду, оставляя блестящие от крови внутренние органы, затейливо скрученные кишки, яичники, горделиво поднимающиеся от матки и нависшие над мочевым пузырем, как чудо творения. Загадочная, бледнолицая смерть выворачивалась наизнанку на каждой странице.

Смерть преграждала вам путь, оставляла следы, царапала, ставила черные штампы. Она раскрашивала, скребла, гравировала. Смерть перечеркивала крест-накрест каждую страницу, высекала надгробные надписи. Смерть шептала в монохроме, вопила в «техниколоре».

Интересно, когда этот старик последний раз взбирался на чердак? Сколько вечеров он просидел внизу, мечтая об этих картинках, манящих, но недосягаемых, восстанавливая в памяти сотни собранных им сцен жестокости, царившей в мире много столетий. Джон утверждал, что человека можно узнать по книгам, которые он читает.