Чтение онлайн

Мало кто вообще любит журналистов, да и не за что это с ними делать, и тут разозлить постороннего человека не так сложно. Главный, впрочем, тоже немного разозлился.

– Слушай, у меня респектабельная газета, лучшая, может, в стране, и я тут со дня основания, давай не будем. Тем более я хотел тебе помочь, но раз ты так... Да у меня и редколлегия начинается, вон видишь люди уже из коридора заглядывают... Все, извини.

– Не-не. Ладно, извини, я виноват, наговорил тебе. Вы людям истину несете, а я так со зла наехал. Извини, у меня просто настроение такое, ты ж понимаешь...

– Ладно. Подождите там, что вы ломитесь! – проорал Вася в дверную щель. – Смотри, у меня дружок один есть, Кавказец его кличка, так он начинает новый бизнес. Гад он, конечно, ничего святого у человека нет, но тебе он может помочь. Ты там все записывай в тетрадку, ну, типа дневник, только с подробностями, мелочей там не будет. Смотри, я сейчас коротко расскажу, а там Лена-секретарша тебя с ним соединит. Значит, так...

Вскоре после отъезда Зины начался новый экзотический этап этой love story. По тонким материям был нанесен такой удар, после которого редкие влюбленные способны сохранить романтические чувства.

А именно: одним солнечным утром Доктор голый зашел в ванную комнату и – это случилось одновременно, не понять, что причина, что следствие – подумал тепло и ностальгически о Зине и взял себя рукой за причинное место; и в этот же самый момент, опять-таки и это добавилось к одновременно случившимся вещам, он обнаружил вдруг ужасную, отвратительную течь. Наблюдая мерзкую каплю на самом конце своего одинокого несчастного дружка, Доктор следил также и за бурей чувств, которые сменяли друг друга.

– Вот блядь! Вот проститутка! – восклицал Доктор беззлобно, ритуально, риторически; он и не мечтал быть у нее единственным и, окажись это так, был бы не то что сильно удивлен, но даже и испуган, и озадачен, загнан в угол. Но хорошо бы, если б это все шло само собой, без помех и уходов на кривые нечистые тропки, без напоминаний про телесную нечистоту, невысокие запахи, зубы с черными дырами, низкие детали, тленность, и бренность, и зыбкость человеческого мяса, о чем так тихо и убедительно напоминает больничный скупой быт...

Сам по себе этот недуг, он был для Доктора рядовым бытовым неудобством, какое мог причинить, скажем, заболевший зуб. Но с точки зрения эстетики ситуация была, конечно, проигрышная, жалкая. Доктор цинично подумал, что вот-де она, отмазка. Куда ж дальше любовь крутить! «Мне мой милый подарил четыре мандавошки, чем же буду их кормить, они такие крошки». Типа того...

Про это сладко было думать, этот перепад между высоким и низким будоражил, давал какой-то мысленный зуд, от которого не хотелось отвлекаться. Ну как же, типа, так? В таком духе легко и безостановочно думалось в одиночестве, которое становилось приятным. Было даже некое подобие священного ужаса... Доктор вспомнил, как в старые, в давние, школьные годы он лечился, впервые поймав этот недуг, намотав на винт. Тогда это тоже было не просто так, не жук чихнул – но по нешуточной любви. Он тогда все готов был простить Таньке, и жертва не казалась ему чрезмерной. Напротив, было даже как-то приятно, что он может чем-то ради нее пожертвовать, предъявить доказательство чувств. Чем-то отплатить за счастливое кувыркание в койке. У Доктора, несмотря на молодость и нехватку экспириернса, было тогда весьма гениальное предвидение, что-де надо ловить момент, ведь эта счастливая способность испытывать упоение от банальных сисек и писек не вечна, она выдохнется и пропадет. Это, угадал он, очень редко будет удаваться, чтоб нашелся повод порадоваться жизни. Доктор с ностальгической улыбкой вспоминал свои слезы, которые он проливал тогда не от умиления, но от примитивной физической боли. Там так было. С утра в холодной серой поликлинике скучная медсестра вставляла в его нежный канал железную воронку из нержавейки – через такие после, в новое время, додумались заливать коньяк в карманные фляжки. Далее – Доктор с ужасом следил за ходом процедуры – медичка доставала из кривой изогнутой миски с творожистой мутноватой жидкостью обрывок бинта, скручивала его в жгут, который и загоняла маленьким, как бы игрушечным шомполком через эту вот воронку в интимную глубину мужского тела. А вечером Доктор извлекал, тянул, выдергивал этот жгут за кончик, торчащий из буквально конца. Вынимал медленно, по полсантиметра за короткий рывок. Исходя слезами: ему по-дилетантски казалось, даже в гестапо не могли придумать такой болезненной пытки. С тяжелым, с трудным и непростым чувством смотрел Доктор сквозь мужские слезы на этот окровавленный смятый кусочек бинта... Любовь, кровь – банально в целом. И надо терпеть – а что тут еще сделаешь?

Но в наши дни – Доктору приятно было про это думать – медицина сделала такие успехи, что и сама любовь, и все, что ей сопутствует, – все проходило по усеченной и почти всегда безболезненной программе. Ну уколы, а то так и вовсе таблетки, и никакой боли, никаких страданий, разве только легкое смущение.

Впрочем, легкое – это у него. Что творилось там с ней, как мучилась и изводила себя она – про это ему и подумать было страшно. Доктор заметил давно, что русские женщины больше всего боятся показаться блядями. Случалось ему видать даже профессионалок, нанятых открыто и откровенно за деньги, на вечер, не на всю ночь даже, которые, немного выпив, заводились и орали, что привыкли чувствовать себя королевами и потому не желают ублажать толстых карликов, пока с ними не поговорят уважительно или по крайней мере не закажут по телефону сашими. А уж девушки, которые себя позиционируют как порядочные – те так и вовсе могли жизнь отдать на ниве самоутверждения. В общем, Доктор страшно сочувствовал Зине и искренне желал ей выпутаться из этой тяжелой ситуации с минимальными потерями, если, конечно, она вообще была еще жива... Легкое злорадство, которое он испытывал, – оно было не в счет. Потому что невозможно было не ухмыляться теперь, вспоминая какие-то ее высокопарные фразы. Типа – тоже мне, типа – и она туда же, а? С триппером, неплохо, да? Это ж такое искушение, такой соблазн, что простому смертному, слабому и грешному человеку уж никак невозможно удержаться...

«А жива ли она?» – с внезапной болью и сочувствием спросил он себя однажды вот так среди медицинских волнений.

Она была жива. Тогда. Еще.

Все случилось позже.

Собираясь в Чечню, он вспомнил последнюю поездку в военную страну.

Когда твоя подлодка [1] наконец всплывает, поднимая волну, выныривает из соленой чужой воды, и люк отдраивается, и ты под веселую ливерпульскую музыку, которую кто-то очень уместно, удачно включил, выбираешься на палубу, а после по трапу и вовсе на твердую – впрочем, тоже чужую – землю, то это мало с чем сравнимое переживание. После всего, после подводной тоскливой тесноты вдыхаешь настоящий соленый свежий ветер, – это маленький, но ведь праздник же. Где-нибудь на берегу Баренцева моря в похожих случаях встречают хлебом-солью и жареным поросенком. Но то Баренцево! На Красном море о такой встрече с поросенком и мечтать было нечего.

Да все у них маленькое, недорогое, скромное, подводная лодка – и та... И берег, к какому она причалила, тоже. Отрезок его был короткий-короткий, кажется, по нему можно прогуливаться вечером туда-сюда, из конца в конец. Глянешь налево – одна граница, направо – другая. Насмотревшись так по сторонам, Доктор вышел на дорогу, согнал с обочины старый ржавый «мерс»-такси и на нем доехал до отеля.

Мимо которого, когда он уже расплачивался с таксистом под пальмами аллеи, шла молоденькая солдатка. В камуфляже, с сумкой, с длинным черным автоматом на ремне.

– Надо же, какая цыпочка, – сам себе сказал Доктор, отсчитывая тертые нечистые банкноты, бескорыстно радуясь горячему блеску глубоких черных глаз.

Но девчонка не просто так не прошла мимо, она на ходу повернула голову и живо ответила:

– Да вот только не для тебя!

«Ах, ну да, ведь здесь на четверть бывший наш народ», – вспомнил Доктор и, не дожидаясь сдачи, отвернулся от ненужной уже машины и спросил прохожую веселую солдатку:

– Почему ж не для меня, так вдруг? – Было правда интересно.

– Ты старый и толстый.

– Это не я старый, это просто ты молодая!

– Ну и что! – весело смеялась она.

– Время к обеду, пора бы нам перекусить! Тем более у тебя же организм растущий, молодой. Ну что, пошли куда-нибудь?

Он весело болтал с солдаткой, а думал печально про то, что он-то служил по-другому, иначе – на морозе, в глуши, в неволе, и никак не мог он тогда прогуливаться сам по себе по городу, по берегу теплого моря. Да и автомат в отличие от этой девчонки он нечасто брал в руки, а уж по городу с ним точно не прогуливался так запросто. И это к лучшему: а то б сбежал он тогда из части на Ленкину свадьбу. Вышла она, значит, тогда замуж и уехала в Италию... Уехала тихо, спокойно, безмятежно – потому что он на свадьбу не успел, он в роте напился и попал на губу, и все там на гражданке случилось без него. «С чего это я взял, что сбежал бы? Вот глупость! Ну конечно, неприятно было, досадно, ну, попьянствовал бы чуть, и ладно, пора было б и честь знать. Мало ли кругом женского полу!» – говорил себе Доктор. Но это был пустой разговор, он ведь знал, какой скучной и глупой казалась ему – долго-долго – вся прочая, кроме его той подружки, жизнь. Кроме Ленки и всех ее свежих теплых телесных подробностей. Он вспомнил про те подробности и сказал себе: «Как же это замечательно, что нам тогда в компот подливали бром! Иначе два года протерпеть невозможно. А что у них тут в армии дают, интересно? Ах да, ничего им давать не надо, они ездят в отпуска и держат их вместе – это ж не тюрьма все-таки, но армия...»