Стрелка
Шрифт:
– Паниковский, бросьте птицу!
Тут, наконец, гусь оплошал — к берегу ломанул и попал в зону действия афониного весла. Хоругвь — грёб, Афоня, что Илья Муромец двуручным мечом, этим веслом со всего маха — хрясь гуся по горбу! Убил!
Чуть пополам не перерубил. Гуся за шею и под лавку. Все на весла навалились — когти рвать с места преступления. Ничейный-то он ничейный… Тут Резан всех тормознул, заставил камыша нарезать — гуся прикрыть. Как чуял — через метров пятнадцать на бережку дедок сидит с мальком — гусей пасут. Как мы их в пылу гусиной погони не приметили?
Вот когда из протоки выруливали афонино боевое весло «хрясь!» — и сделало.
Потом — снова в речку уволакивались, караван догоняли, обгоняли… гребля, блин… Оксфорд с Кембриджем со своей регатой — отдыхают в сторонке. Ярославские нам дорогу заступали, мы ругались и маневрировали… встали, наконец, на своё место.
Потом ребятишки до ночи хихикали — вспоминали какой у Афони был глупый вид. Каждый повторил физиономию Афони в момент разрушения весла и некоторые высказанные им реплики. Всего — 62 раза. Смешно. Животики понадорвали. Только Сухан не повторял — «живой мертвец» к артистическому искусству не способен. И — Лазарь.
Веселились, пока кулеш с гусем не поспел…
Нехорошие подозрения возникли, когда гуся общипали. Как-то он больше похож был не на гуся, а на ската — какой-то сильно плоский с хвостом-шеей. Как наш ярославский шеф-повар продемонстрировал нам, что стало с несчастной птицей, все уставились опять на Афоню. Уже невесело.
– А я цо? А я ницо! Ано ж ноге мягше гребсти, чем на досках! Хто ж знал, что там гусь?
Этот… эта редиска весь день грёб, упираясь ногами в гуся! Шмяк-чвяк, шмяк-чвяк…Гусёнок табака ёпт… В общем внутри там все гм… гомогенизировалось, как химики говорят. Вместе со всей требухой.
Кулеш, конечно, съели. Афоня даже приговаривал:
– А фо? Ифё нифё полуфилфя. Фкуфный! Фука невевуха! Иффё и вубы выбили!
Губоньки, как у Машки Распутиной, будто в них по двадцать кубов силикона накачали, да и нос набекрень.
А я свою пайку Сухану отдал. Ему все равно, что жевать.
Один я гусятинки не попробовал. И — Лазарь.
«— Я, как человек, — сказал Вронский, — тем хорош, что жизнь для меня ничего не стоит. А что физической энергии во мне довольно, чтобы врубиться в каре и смять или лечь, — это я знаю. Я рад тому, что есть за что отдать мою жизнь, которая мне не то что не нужна, но постыла. Кому-нибудь пригодится. — И он сделал нетерпеливое движение скулой от неперестающей, ноющей боли зуба, мешавшей ему даже говорить с тем выражением, с которым он хотел».
Лазарь… Он не говорит так, как Вронский. И зубы у него не болят. Он… молчит. Да, он признал мою правоту, да, он исполняет все обязанности командира хоругви, но… молчит. До чего ж он домолчится-то?
Ребятишки упахивались на вёслах. Однако Резан не только не прекратил, но наоборот — интенсифицировал занятия. Да и парни уже не сильно ноют. Как-то начало доходить, что впереди будет бой. Где от силы и умения — сама жизнь зависит. Всё как-то стабилизировалось, успокоилось, устаканилось…
Тут мы пришли в Ростов. И нарвались на «бешеного Федю». С его… ораторией.
Пока мы «вкушали слово праведное» на пляже перед городом, монахи прошлись по лагерю. Был бы я умнее — надел бы на Новожею ошейник. Но мне казалось, что Лазарь воспримет это… А впрочем, чего уж — прошлого не вернуть. Рабынь монахи не тронули — у тех своей воли нет, за них — спрос с хозяина. Холопки, они того… безгрешные. А вот вольных…
С-с-с… Спокойно, Ваня.
Страстная неделя, «чистый четверг». «Если в Чистый Четверг вымоешься и вымоешь, весь год чистота в избе водиться будет». Вот нас и… умыли.
«Все надо выстирать, даже портяночка и та Пасхе радуется». И наши походные бабы ныне в чистоте пребывают, прополаскиваемые озёрной водицей там, в глубине…. Какая, нахрен, глубина?! В Неро — не более 4 метров! Но им… хватило.
Воинство постепенно трансгрессировало в глубокое уныние. Пока были на пляже — сплошной восторг. От Фединой проповеди и молитвы.
Потом разошлись по кострам, по стягам своим… Против природы не попрёшь — в мозгах посветлело. Загрустили. Пустили бы нас в город — были бы… инциденты. А так… народ квасить начал. Нам-то Великий пост — не указ. Потянулись торговцы-разносчики. Кто с кувшинами, кто и на телегах с бочками.
Воины всё вином заливают. Кто — горе утраты, кто — радость просветления. Постепенно разошлись православные — воспоминания о молебне, о страстных душевных молитвах, о хорошем — взяли верх.
«Человечество смеясь прощается со своим прошлым».
Жить в тоске нельзя — пищеварение, давление… «Человек рождён для счастья, как птица для полёта!».
Крыльев у нас нет, для полёта есть одно — склероз торжествующий. «Кто старое помянет — тому глаз вон» — русская народная мудрость. И все без слов понимают, что прежнее, «старое» было настолько скверное, что лучше и не вспоминать.
Человеческая память избирательна, сохраняет только позитив. Инстинктивно, во избежание гипертонии и язвы желудка. Что колбаса была по два двадцать — помнят, а что её не было — нет.
Да вот же беда — встречаются изредка в популяции индивидуумы… Бескрылые. В смысле: с недоразвитым склерозом. Все уже забыли, успокоились, радуются, светлым надеждам умиляются… а вот такие… выродки-мутанты… Вроде меня.
Глава 323
Темнело, костры горели всё ярче, пьяные голоса становились всё громче, пошли уже песни с плясками… Уже и покрасневший от выпитой бражки Лазарь, подпевал что-то разухабистое, уже и Басконя поднимал пыль, пытаясь выбить чечёточку на песке.
Моё бешенство, моя ненависть к «убийце с благодатью», к этому «епископу Феде» постепенно распространялась на окружающих, на всё наше воинство, на весь этот народ, так быстро забывший, так легко возлюбивший «плеть ударяющую».
«Если не можешь укусить руку, бьющую тебя — лизни её» — старинная восточная мудрость. Не наша. Наша — то же самое, но с восторгом, с искренней верой, с радостью. Без какого-либо оттенка поиска прибыли, выгоды. Даже — без страха. Мы — бесстрашный народ нестяжателей-облизывателей. Лижем по велению сердца, а не за деньги или из страха.