Чтение онлайн

— Будь здоров.

— Счастливо дойти, брат…

На горе Митридата с широких ступеней у входа в Белый дворец взметнулся к небу острый крик скифских вождей, явившихся в Пантикапей [1] , столицу Боспорской державы, по зову монарха.

Так, согласно туземному обычаю, они приветствуют солнечный восход.

Их пронзительный вопль разбудил Асандра.

Пытаясь уйти от настойчивых звуков нарождающегося дня и вновь окунуться в сонную пустоту, царь потуже натянул на голову одеяло, но покой отлетел уже прочь.

Грек беззвучно выругался. Проклятье! Почему стража позволяет всякому сброду горланить возле дворца?

Старик долго не открывал закисших глаз, лежал, со слезливой досадой ощущая тупую боль над бровями, вязкую горечь во рту и резь в животе. Отдых не освежил царя. Боже! Когда он избавится от мучений? Пожалуй, теперь уже никогда. Или, вернее, скоро. Ведь Асандру — девяносто третий год. Быть может, завтра он совсем не проснется.

Да, вот что значит старость. Разве Асандр думал о смерти, когда ему было тридцать лет? Тогда боспорянину и в голову не приходило, что он когда-нибудь умрет. Умереть мог любой другой человек, но только не Асандр.

Теперь старик с острой тоской вспоминал о юности, ушедшей безвозвратно. Жить! Все его существо упрямо сопротивлялось жуткой напасти, называемой смертью. Даже сейчас он не хотел верить, что уйдет в черную тьму, как все — как бесконечные вереницы людей до него.

Но холодный разум говорил: рано или поздно, хочешь не хочешь, придется покориться неизбежной участи. Эта мысль довела старика до бешенства… Он стиснул кулак и, рыча сквозь зубы, с горечью отчаяния потряс им над головой.

Асандр на миг представил себя трупом, вытянувшимся в каменном саркофаге… Нет! Пусть вечная боль в костях, пусть зловонная отрыжка — это все-таки жизнь.

Надо встать. Старик мог бы позвать рабов. Но, разъяренный слабостью, охватившей мышцы, а также для того, чтобы доказать себе, что он еще не совсем утратил былую силу, грек решил подняться без чьей-либо помощи.

Он весь напрягся, закряхтел и сбросил пушистые меха, доставленные от тиссагетов, с Рифейских гор [2] . Потом, стиснув дуплистые зубы, оставил постель, пинком отшвырнув соболей в сторону. Зашлепал босыми ногами по циновке, прикрывающей каменную мозаику пола, взял со стола круглое серебряное зеркало с подставкой в виде обнаженной женщины, с тревогой поднес к лицу.

Лицо Асандра.

Когда-то оно отличалось завидно гладкой, на редкость чистой кожей. Прямой нос, приятно очерченный рот, твердый раздвоенный подбородок и проникновенный взгляд боспорянина не давали пантикапейским девушкам спать.

Теперь это лицо обрюзгло, покрылось бугорками неистребимых гноящихся прыщей. Нос вздулся. Губы утратили прежнюю упругость, сморщились и беспомощно отвисли. Волосы — раньше черные до блеска, густые и вьющиеся, как мех ягненка, — побелели, сникли, упали на лоб клочьями жидкого дыма.

«Старость должна быть опрятной, привлекательной, и у людей принято ее почитать, — подумал боспорянин. — Но кто не отвернется с брезгливостью при виде меня? Любой мальчишка поймет, что над этой вот гнусной образиной Вакх, бог вина, и Скитал, бес распутства, потрудились куда больше, чем владыка времени Кронос…»

Вывернутые колени старика затряслись. Закружилась голова. Боспорянин схватил иссохшей рукой колотушку, ударил ею по медному диску гонга и повалился на ложе. Вбежала толпа домашних рабов и телохранителей, дожидавшихся за дверью, когда хозяин потребует их к себе.

Старику разжали челюсти, влили в рот приготовленное еще вечером сильно действующее снадобье. Он с облегчением вздохнул и забылся.

— Я говорил ему: не ешь мяса, — проворчал сердито придворный лекарь. Толстый, лысый, носатый, он стоял у окна и размешивал в серебряной чашке оливковое масло и толченый целебный корень.

Асандр захрипел — с надрывом, тяжело; испуганный лекарь бросился к постели царя:

— Кончается!

— Кто? Кто кончается? — спросил вдруг старик. Он приподнялся на локте, пожевал губами и выплюнул в медный таз серую мокроту. — Сам ты кончаешься, эскулап проклятый. И что вы, ослы, смыслите в болезнях?

Пораженный врачеватель отшатнулся и выронил чашку с целебной мазью.

— Удивлен, братец? — с злорадством проскрипел старик. — Я еще долго протяну. Массаж сделайте мне, дармоеды!

Слуги бережно взяли Асандра под мышки и повели вниз, в баню. Один из телохранителей быстро шел впереди и следил за тем, чтобы никто не торчал на лестнице. Даже близким друзьям запрещено видеть царя, пока он сам этого не захочет.

Асандра осторожно уложили на мраморную скамью, предварительно облив ее горячей водой. Банщики обильно смазали дряблое тело оливковым маслом. Тщательно растерли морщинистую кожу, старательно продергали жилы от пят до шеи, крепко размяли кости и мускулы. Кровь веселей заструилась по жилам старого грека. Дыхание стало глубоким, глаза прояснились. Царь приободрился.

Лекарь приписал больному покой на свежем воздухе. К изумлению врачевателя, Асандр довольно легко согласился. Ладно, покой так покой. Он и впрямь необходим человеку столь преклонного возраста. Тем более, что этому человеку нужно кое о чем поразмыслить в одиночестве.

— Эй, вы! — обратился царь к слугам, когда они отнесли его наверх. — Если там, — старик, кивнул куда-то в сторону, но рабы поняли господина, — если там кто-нибудь узнает, что мне было плохо… вам тоже будет плохо. Следите друг за другом. Проговорится один — убью всех. Ясно? Убирайтесь прочь. А ты, лекарь, останься.

Рабы поспешно удалились.

Старик ухватился скрюченными пальцами за плечо оробевшего лекаря, уставился прямо в глаза, ощерил редкие черные зубы.

— Ну, ничтожный последователь великого целителя Гиппократа, отвечай, не таясь: сколько тебе предлагают, чтоб отравил меня?

Лекарь, пронырливый иудей из Синопы, не вынес упорного взгляда и потупился.

— Сколько? — требовательно крикнул старик.

— О Яхве! — пролепетал врач. — О… чем государь изволит говорить?