Шрифт:
Annotation
Историческая повесть алтайского писателя Н.Н. Чебаевского посвящена судьбе бесстрашной партизанской разведчицы М.Ф. Чижовой, ставшей грозой для колчаковцев в годы гражданской войны на Алтае.
Повесть написана в 1968–1970 гг.
Николай Николаевич Чебаевский
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
notes
1
Николай Николаевич Чебаевский
Страшная Мария
1
В слякотную осеннюю пору, когда телеги вязнут в грязи по ступицы, явился в многодетную семью Безгубиных хуторянин Борщов.
— К тебе, Фома, за подмогой, — сказал он, поклонившись.
Безгубин глянул на Борщова с удивлением. Крепко жил хуторянин, по земле ходил твердо, голову носил высоко.
А тут вдруг такой низкий поклон. Была бы еще страда, а то хлеб давно убран.
Еще больше удивило, когда Борщов кивнул на босоногую косматушку Марьку.
— Не отдашь ли, Фома, малолетку в няньки?
— В няньки? — озадаченно поскреб в затылке отец Марьки. — Так ведь сам сказал — малолетка она, пятый годок не сравнялся.
— Боле и ни к чему. Всего-то от нее надобно, с Алешкой чтоб игралась. Последышу моему три годика. Второму, Семке, десятый, в школу бегает, неохота, да и некогда ему нянчиться. Степан мой, знаешь, оженился, а старуха лежит пластом.
Жену Борщова рановато еще было называть старухой: и сорока бабе не стукнуло. Но после рождения младшего стряслась с ней беда — отнялись руки-ноги. И хотя сострадания Борщиха не заслуживала — лютая была скопидомка, люди все-таки жалели бабу: тяжкая досталась доля.
Матвей — тоже известный жмот, только пооборотистее, половчее своей жены. Если в плате не прижмет, то в работе все, что можно и нельзя, из тебя вымотает. Да и он вызывал теперь сочувствие: попробуй-ка покрутись при больной жене с ребятами да с хозяйством.
Поэтому никого не удивило, что слишком рано, едва парню стукнуло семнадцать, женил он старшего сына. Понимали: до зарезу нужны в доме женские руки. Стряпать, стирать, коров доить — не мужское дело.
Правда, потом по деревне прополз слушок, что Матвей принудил сноху к сожительству. А сын, прыщеватый Степка, и не пикнул, будто уступил жену за мельницу, днюет и почует там, пыжась своей властью перед помольцами-сельчанами. Ну, а где правда, где сплетня, Безгубиным не было надобности выяснять.
Сейчас волновало одно: Марьку просили в няньки.
— Плату положу вровень с поденщицей, — сказал Борщов.
Это было вовсе диковинно. Таким крохам-нянькам, как Марька, испокон веку платили в деревне гроши. Считай, жили за харчи да кое-какую немудрую одежонку. А баба-поденщица на сенокосе, на жатве ли, на обработке льна у любого сквалыги-хозяина зарабатывала вчетверо-впятеро больше, чем малолетка-нянька.
Отец с матерью переглянулись. Жалко было с таких малых лет отдавать дочку в люди, но семье поддержку сулили приметную.
— Больно уж девчушка мала — какая из нее нянька, — вздохнула мать.
— Так это грудного нянчить трудно, на руках надо таскать. А мой Алешка сам бегает. Только для догляду да для ребячьей компании и нужна… Ну, там когда из-под старухи горшок вынести. Прямо скажу: молодайка брезговает.
Мать с отцом опять переглянулись. Так вот почему раскошеливается Борщов. Пожалуй, есть доля правды в людских пересудах. Бережет снохач молодайку.
— По рукам, значится? — нетерпеливо сказал Борщов.
— Как с одежкой, с обувкой, тоже не мешало бы дотолковаться, — уступая, заметил отец.
— Одежка, обувка для такой шпингалетки — не разговор, — оживился хуторянин. — В однорядочку все справим — и будничное и праздничное.
— Ну, коли так… — перекрестилась мать. — С богом, Марька, иди к дядюшке.
Марька дичилась, жалась к матери, коричневыми перепачканными в брюкве-паренке ручонками хватала за юбку.
— Не пужайся, не пужайся, дитятко. Я вот пряником тебя, печатным угощу. — Борщов выгреб из кармана несколько пряников и горсть разноцветных леденцов.
У Марьки загорелись глазенки. Но подойти к дяденьке она все равно не решалась. Тогда он сам подошел, высыпал гостинцы в подол ее застиранной кофтенки.
Как водится, выпили «магарыч». Довольный Борщов за столом шутил, сыпал прибаутками. Отец с матерью, пропустив по чарочке, тоже улыбались. Марька совсем освоилась. Оделив брата и сестренок гостинцами, она мигом сгрызла леденцы, но долго сосала один-единственный доставшийся ей пряник.
Завершился уход ее в няньки вовсе весело. На ногах у Марьки были сшитые матерью сыромятные обутки. Крестьянская эта обувь удобна в летнюю пору, легка, без жесткой подошвы, ноги не потеют, не устают. Но в осеннюю распутицу в таких обутках ходить — все равно, что грязь ковшом черпать.
Запрячь свою Рыжуху Безгубины не могли: ждали с часу на час жеребенка. Борщов же пришел пешком. На рабочих конях он отправил сына Степана в город с обозом, выездного жеребчика берег пуще глаза. С шиком, по-барски прокатиться в коляске или на санках на зависть людям — это он любил. А месить грязь на рысаке — избави бог! Лучше на своих двоих, тем более — напрямик через лесок до деревни близехонько. Борщов неожиданно предложил:
— Хочешь, верхом на себе прокачу? Ну-ну, хватайся за шею.