Чтение онлайн

– Он еще ни разу сюда не заходил, – ответила девушка. – Но он где-то в городе и может вернуться именно сегодня.

– Я не боюсь его! – ответил я.

Она отвернулась; цепи отозвались на ее движения легким звоном. Заметив мой взгляд, она плотнее закуталась в шелковое покрывало.

– Чье имя на ошейнике? – спросил я.

– Они мне показывали надпись, но я не знаю, – сказала она. – Я не умею читать.

Это, конечно, было правдой, она могла говорить по-гориански, но разобрать написанное была неспособна. Впрочем, грамотой не владели и многие тачаки, поэтому на ошейниках их рабов зачастую были выгравированы значки, символически показывающие, кому именно принадлежит данный невольник. Но даже умеющие читать или желающие составить о себе подобное мнение нередко рядом со своим именем также ставили личный знак, чтобы разобрать его были в состоянии другие, не владеющие письмом воины. Например, знак Камчака изображал четыре рога боска над двумя скрещенными кайвами.

Я вошел в фургон и приблизился к девушке.

– Не смотри на меня! – воскликнула она, отворачиваясь так, чтобы свет не падал ей на лицо, и закрывая его руками.

Я развернул к себе её ошейник; от него тянулась тонкая металлическая цепь. На девушке был сирик, которого под накидкой я сразу не заметил. Цепь от ошейника свисала вдоль тела, соединялась с ножными кандалами и заканчивалась на вделанном в стену кольце. На тарианском ошейнике девушки были выгравированы четыре рога боска и символ города Ко-Ро-Ба, который Камчак велел использовать как мой личный знак. Надпись на кольце гласила: «Я – женщина Тэрла Кэбота». Я поправил на девушке ошейник и отошел к дальней стене фургона: хотелось побыть одному и подумать.

Однако тут же мелодично зазвенели цепи на ногах у девушки, пристально вглядывающейся мне в лицо.

– Что там написано? – спросила она.

Я не ответил.

– Чей это фургон? – взмолилась она.

Я хмуро посмотрел на нее, и она тут же прикрыла лицо рукой, стараясь при этом, чтобы шелковая накидка плотнее окутывала её тело. Цепи, охватывающие её запястья, тянущиеся к щиколоткам и дальше к кольцу в стенке фургона, вызывали во мне ненависть Над прижатой к лицу ладонью блестели наполненные страхом глаза девушки – Чей это фургон?

– Мой, – ответил я.

Девушка замерла от неожиданности.

– Нет, не может быть, – выдавила она из себя. – Это фургон какого-то командира, он командует тачакской тысячей.

– Я и есть этот командир, – ответил я.

Она провела рукой по лицу, словно пытаясь отогнать от себя сон.

– А что написано у меня на ошейнике?

– Что ты – девушка Тэрла Кэбота.

– Твоя девушка?

– Да.

– Значит, я – твоя рабыня?

– Да. – Она не в силах была больше произнести ни слова.

– Да, ты принадлежишь мне, – подтвердил я.

Из глаз у неё потекли слезы, оставляя на шелковой накидке мокрые пятна, но она так и продолжала стоять не в состоянии их остановить.

Я опустился рядом с ней на колени.

– Все хорошо, Элизабет. Все уже позади, – постарался я её успокоить. – Тебе больше не будут причинять боль. Ты больше не рабыня. Ты свободна.

Я нежно взял её скованные цепями руки и отвел их от её лица. Она попыталась отвернуться.

– Пожалуйста, не смотри на меня, Тэрл, – пробормотала она.

В носу у нее, как я догадывался, поблескивало крохотное изящное золотое колечко, подобающее каждой тачакской женщине.

– Не смотри на меня, – взмолилась она, – прошу тебя!

Я осторожно приподнял ладонями её тонкое лицо, обрамленное мягкими темными волосами, и с нежностью вгляделся в этот высокий лоб, чудесные, полные слез глаза и дрожащие губы, над которыми тускло поблескивало золотое тачакское колечко.

– Оно тебе очень идет, – сказал я.

Девушка подавила подступившие рыдания и прижалась лицом к моему плечу.

– Они привязывали меня к колесу, – пробормотала она.

Я утопил ладонь в её густых волосах и плотнее прижал её голову к своей груди.

– Они поставили у меня на теле клеймо! – едва слышно выдохнула она.

– Теперь все уже позади, Элизабет, – сказал я. – Все уже кончилось. Ты свободна.

Она подняла свое мокрое от слез лицо.

– Я люблю тебя, Тэрл Кэбот, – прошептала она.

– Нет, – с грустью ответил я, – не любишь.

Она снова уронила голову мне на плечо.

– Но ты не хочешь меня, – едва сдерживая рыдания, бормотала она. – Ты никогда меня не хотел!

Я промолчал.

– И вот теперь, – с горечью продолжала она, – Камчак отдал меня тебе. Именно потому, что я тебе безразлична! Он такой жестокий! Жестокий!

– Мне кажется, Камчак в данном случае больше думал о тебе, – возразил я. – Он считал, что отдает тебя другу.

Она отстранилась от меня в полном изумлении.

– Неужели это возможно? – удивилась она. – Этот человек избивал меня плетью!

Она опустила глаза, боясь встретиться со мной взглядом.

– Тебя избили, потому что ты хотела убежать, – пытался объяснить я. – Обычно женщину за подобную провинность калечат или бросают на растерзание слину. То, что тебя наказали лишь плетьми, доказывает мне и, возможно, тебе тоже, что он считается с твоим положением.

Она по-прежнему боялась поднять голову.

– Он опозорил меня, – продолжала она. – Я себя ненавижу после всего, что было! Я не чувствую себя женщиной!

– Теперь все уже позади, – пытался я её успокоить.

Толстый ковер у нас под ногами чуть не промокал от слез девушки.

– А вот прокалывание ушей, – старался я перевести разговор на другую тему, – тачаки рассматривают как варварский обычай, занесенный к их девушкам тарианцами.

Элизабет подняла глаза; колечко у неё в носу заиграло золотистыми огоньками.