Странник
Шрифт:
— Совершенно верно. Они четко разделяют Универсумы существ мыслящих и «тех, кого можно видеть». Наистрожайшая сегрегация по признаку разумности. Зверю нечего делать на стоянке настоящего человека. Равно как и человеку в звериной стае.
— Вот оно что, — понимающе кивнул Малыш. — Потому кроманьонец и ассоциируется у них со зверем, принявшим людское обличье, верно? Человеку, быку и псу невозможно сосуществовать в одной общности?
— Неплохо, — дед одобрительно хлопнул Малыша по плечу. — Видно, что ты понимаешь тип мышления родственников.
— Шуточки у вас, Андрей Ильич…
— Почему же шуточки? Вы, рыжие, всегда оставались странными. Похоже, древнее наследие.
— Воображаю, что будет, когда Кельт из Питера приедет, — хихикнул Славик. — Оснуете неандертальскую общину в двадцать первом веке.
— Вернемся в реальность, — цыкнул дед на развеселившуюся молодежь. — Предупреждаю: сапиенсы опасны и не всегда адекватны, сталкивался — руку я потерял после тяжелого ранения метательным копьем, наконечник которого был смазан фекалиями.
— Что?
— Что слышал. Кроманьонцы вполне успешно используют самый ранний прототип биологического оружия, то есть действуют «нечестно» с точки зрения палеоантропов. Я тогда отбился, успел вернуться в «объективное время», но заражения и гангрены избежать не удалось. В итоге — ампутация. Спасибо Ваньке, протез отличный, но лучше от этого не становится… Сапиенсы используют метательное оружие и способны поражать противника на расстоянии, поэтому близко к ним не подходим и к себе не подпускаем: три единицы огнестрела у нас есть, предупредительный выстрел в воздух, если не остановятся — на поражение.
— Не хотелось бы убить пращура моего родного папы, — заметил Малыш. — Принцип бабочки Брэдбери.
— История неизменяема, — Андрей Ильич повторил прописную истину. — Однако стрелять в людей следует только при реальной угрозе. Кочевники меня знают, нападать не решатся, но все случайности предусмотреть невозможно.
— Знают? — изумился Славик.
— Когда-то пришлось прибегнуть к действенным мерам убеждения. По мнению мигрирующих кроманьонцев в прибрежных скалах живет злобный и могущественный дух. Божество, которое не следует беспокоить. Пришлось целый спектакль с пиротехникой разыграть. Память, в отличие от жизни, у них долгая, легенды передаются из поколения в поколение. Женщина-сапиенс, впервые увидев меня на стойбище «A-II» чуть от ужаса не умерла. Ничего, привыкла, уяснив, что я не вредный…
— Вы сказали, что память у людей долгая, а жизнь — короткая…
— Должен разочаровать. Наши пращуры хитрее, наглее и гораздо агрессивнее неандертальцев, но слишком хрупки. Вы по молодости не помните эпидемию гриппа 1964 года, а я тогда сдуру сунулся больным на эту сторону. Летом. Среди палеоантропов не умер никто, а пять семей кочевников, вставших рядом с Дверью выкосило — живыми остались тринадцать человек из двух сотен…
— Если они заразились, значит вы с ними общались близко?
— Пытался наладить контакт. Как и всегда — безуспешно… Они параноики, отвечающие только страхом, агрессией и неприятием. Понимаю, отчего неандертальцы панически боятся сапиенсов: принимая в расчет теорию эмпатии, палеоантроп сойдет с ума, чувствуя как на него накатывают волны негативных эмоций, генерируемые так называемым «человеком разумным». Не удивлен, что они предпочли умереть. Или уйти. Такое непереносимо.
— Уйти… — эхом повторил Славик. — Но куда? Двери? Многомиллионный народ, одномоментно бежавший за невидимые рубежи червоточин, ведущих в разные миры и эпохи? Народ, разделенный временем и пространством? Немыслимо!
— Каждый аргус — сам себе Дверь, сам себе прореха, — буркнул дед. — Делаем ставку на эмпатию и психологическую связь между каждым носителем коллективного разума, вместе синхронизируем точку перехода и?.. И что дальше?
— Гипотеза красивая, но КАК? Как подобное осуществить? Как связать разум неандертальца, обитающего в испанских Пиренеях, с сородичем на юге Сибири?
— Откуда я знаю? Вон у Малыша спроси. Только он здесь рыжий.
— А что я, что я? Вы тут аргусы с недоступными людям способностями. Рыжина вовсе не признак.
— Признак, да не самый важный, — дед зевнул в кулак. — Кто не хочет спать? Оба-двое? Вот и прекрасно. У меня в клапане рюкзака найдете литровую бутылку водки, оленина готова. Я на боковую. Разбудите через пять часов, перед рассветом, потом сами на отдых… Смотреть в четыре глаза, мы не в городском парке на пикнике!
— Андрей Ильич, вы разве не покушаете?
— Не хочу отягощать брюхо на ночь. Стар стал. Спокойной ночи. И в бинокль почаще посматривайте, мало ли…
— Не ори!..
— Да не станут они иметь с нами никаких дел! — втолковывал Славик преувеличенно-невозмутимому Ване. — …Я объясняю как могу, а не ору, чего ты цепляешься! Они нас боятся! Насмерть! Нет, если будет прямая, непосредственная угроза, они выйдут с копьями и дубинами — защитить себя, — но их страх другой! Они боятся мыслей. Непостижимого чужого разума!
— Спокойнее, — прикрикнул Иван. — Снижай обороты, сам же говоришь — палеоантропы шума не терпят. Развопился, будто курсистка, которую нагло поцеловал развязный студент, причем не обещая жениться.
— Извини, — Славик опомнился и взял себя в руки. — Но… Они не потерпят насилия. Будут сопротивляться.
— Есть вариант: использовать для возможной пропаганды людей с ограниченными способностями.
— Не понял?
— Даунов. Они не агрессивны по факту, от клинических дебилов не исходит враждебная аура, а научить их несложным манипуляциям вполне можно.
— Ох ты ё-моё, — Славик зарылся пятерней в растрепанную шевелюру. — Теперь понимаю, почему палеоантропы не хотят с нами связываться… Как ты себе это представляешь?