Страна желанная

Глебка осторожно раздвинул колючий куст можжевельника и убедился, что опоздал со своим обходным манёвром. Враги опередили его и уже залегли возле Горелой сосны.

Глебка нахмурился, досадливо почесал переносицу и стал соображать, что же теперь делать.

Противник занимал очень выгодный рубеж. Горелая сосна стояла на пригорке, и торчащие вокруг неё толстые пни служили надёжным укрытием для стрелков. Позиция была удобна для обороны, и в то же время с пригорка легко было атаковать.

Противник явно находился в более выгодных условиях. Единственным преимуществом красных было то, что они ещё не обнаружили себя, и враги, повидимому, не подозревали об их близости.

Этот единственный шанс на успех командир красных и намеревался использовать. Он принял решение атаковать и атаковать немедля. Победу могли принести теперь только быстрота и внезапность нападения. Глебка вскочил на ноги, вынырнул из-за кустов, метнул гранату и ринулся к Горелок сосне, крича на весь лес:

— Бей камманов! Кончай гадов!

Он бежал вперёд, не оглядываясь, уверенный в том, что бойцы следуют за ним по пятам. И он не ошибался. Атака развёртывалась дружно и стремительно. Бойцы бежали в рост, прыгая через кочки и крича:

— Ура-а-а! Бей камманов!

Спустя минуту к громким крикам бойцов приметался заливистый собачий лай, и впереди атакующей цепи оказался довольно крупный густошёрстный пёс. Острые уши пса торчали кверху. Взлаивая на бегу, пёс вскидывал вверх морду и скалил зубы, словно смеялся. Суета и воинственные крики, видимо, нравились ему. Он первым ворвался в лагерь врага и стал носиться между пней, хватая за штаны и атакующих и обороняющихся.

Никто, однако, не обращал на пса никакого внимания. Все поглощены были разгорающимся боем. Впрочем, бой потух, не успев как следует разгореться. Командующий силами интервентов, которые защищали позиции у Горелой сосны, вскочил на ноги и закричал на чистейшем русском языке, даже окая по-архангельски:

— Это всё неправильно. Я так боле не стану.

Командир отряда красных, занёсший было шашку над головой врага, закричал, с досадой опуская оружие:

— Как так не станешь? Чего это неправильно?

— Ещё бы правильно, когда вас вона семеро, а у меня того и всего, что один Минька. Хитры тоже.

Говоривший повернулся к своему отряду интервентов, состоявшему из девятилетнего Миньки, и скомандовал:

— Собирай, давай, гранаты. Боле не воюем.

— Это как же не воюем? — вскинулся Глебка. — Выходит коли так, ты сдаёшься?!

— Держи карман шире. Как же, — угрюмо буркнул главарь интервентов и вытер нос рукавом латаной рубахи. — Больно мне надо сдаваться.

— Значит сдрейфил окончательно? — спросил с презрением Глебка.

— Сдрейфил, сдрейфил! — закричали красные бойцы, поддерживая своего командира. — Слабо, небось, стало.

— Ничего не слабо, — огрызнулся командующий отрядом интервентов, — не хочу боле и всё. Так играть неправильно.

Глебка смущённо хмыкнул. Гнев его прошёл. Он понимал, что в сущности говоря, жалобы Степанка на малочисленность отряда вполне справедливы. Конечно, у него в шесть раз меньше солдат, чем бойцов у Глебки. Но что же делать? Каждый раз, как ребята начинают играть в войну и делятся на партии, все хотят быть только красными бойцами. Никто не желает идти в камманы, как презрительно кликали на севере англо-американских интервентов. Нынче едва уломали Степанка и Миньку быть камманами, но в последнюю минуту и они вот пошли на попятный и испортили всю игру.

Глебка нахмурился и почесал деревянной шашкой босую ногу. Где-то неподалёку за лесом несколько раз кряду звонко бухнула пушка. Звуки выстрелов раскатились по кочковатой низине, поросшей можжевельником и низкими кустиками голубели. Глебка обернулся на звук выстрелов и сказал уверенно:

— Маклинка бьёт.

Ребята разом притихли. Снова ударила пушка, за ней сразу другая.

«Ближе, чем вчера, бьют», — с тревогой подумал Глебка, но вслух ничего не сказал. Ребята, вытянув шеи, прислушивались к раскатистому эху выстрелов. Война, в которую они только что играли, стояла у порогов их жилищ.

С наступлением темноты Глебка вернулся домой в лесную сторожку. Сторожка стояла на опушке леса между станцией Приозерской и деревней Воронихой, лежащей в трёх с лишним километрах от станции. Сторожка была невелика, но срублена добротно из толстых сосновых брёвен. С высокого, в четыре ступеньки крыльца дверь вела в сенцы. В сенцах стоял ушат с водой, накрытый крышкой, и валялась всякая рухлядь. Другая дверь из сеней вела в единственную комнату с двумя окнами, прорубленными на юг. Небольшая квадратная комната казалась просторной оттого, что была почти пуста. Некрашеный дощатый стол, сосновая самодельная кровать в углу, табурет и лавки вдоль стен составляли всё убранство сторожки.

Единственно, что было в этом жилье примечательно и что сразу бросалось в глаза всякому входящему, — это две полки с книгами в красном углу, где в других домах обычно висели иконы.

В сторожке икон не было. Старый лесной объездчик дед Назар, частенько заходивший к леснику Шергину, всегда бывало снимал у порога свою облезлую ушанку, которую носил и зимой и летом, и по привычке крестился на красный угол.

— Это ты что же, Назар Андреич, на Карла Маркса крестишься? — смеялся Шергин, приветливо кивая старому другу.

— А чего ж, — отшучивался дед Назар. — Бывает и сгодится.

Деду Назару было уже далеко за шестьдесят, ростом он был невелик, сложения довольно хлипкого, но никогда ни на какие болезни не жаловался, всегда был оживлён и до сих пор оставался неутомимым и добычливым охотником.

Что касается лесника Шергина, то он, в противоположность малорослому деду Назару, выглядел богатырём. Просунув широченную ладонь за пояс Глебкиных штанов, он легко поднимал сына над головой на вытянутую руку.