Страна Обсин
Шрифт:
«Но ведь поле держится шестьдесят восемь часов! Ты мог…С тобой все в порядке — ничего в себе не замечаешь?»
«Нет-нет, все в порядке, я же знаю, здоров я.»
«Здоров! ОНИ тоже все здоровые, как будто в этом дело…»
«Я понимаю, о чем ты говоришь. Нет, со мной все в порядке. Вот Юрка…»
«Что — Юрка?! Что такое с Юркой?!»
«Он там все три часа просидел, пока процесс шел.»
«Ох! И что?!»
«Да он дурак, мам! Говорит, специально пошел, мол, мать вечно шпыняет, что он одежду раскидывает, а теперь все путем — шмотки сами в шкаф убираются».
«Боже, ужас какой! А память?»
«Мам, память исчезает через два месяца, а он был там шестого.»
«Да-да, конечно, рано еще. Бедная мать, она уже поняла?»
«По-моему, да, но, кажется, не слишком переживает — их же семеро, отец от лучевой умер, ты помнишь, мы в пятом классе были. Ей даже легче будет, если Юрку заберут.»
«Какие ужасы ты говоришь! Ну, какая мать может пожелать своему ребенку такое?! Да я бы умерла, если бы ты оказался на месте Юрки. Сыночек мой! Ладно, мой руки, обедать будем. Я — на кухню.»
Мать торопливо вышла из комнаты. Сын посидел минуту неподвижно, неподвижно глядя перед собой. Затем раззулся, причем ботинки, каким-то образом, сами собой оказались в прихожей, куртка повисла над ними на крючке, в ванной зашумела и смолкла вода, в то время, как он все сидел в кресле, а из прихожей, глотая слезы, держа в руках кастрюлю, мать следила, как одна за другой сами собой укладывались в держатель проигрывателя пластинки.
5.
«…эти явления приобретают все более широкие масштабы и все большую огласку. Нас информируют, что жители прилежащих районов не разрешают детям играть в южной части парка, хотя раньше там было любимое место отдыха. На заводе Спецтяжмаша рабочие угрожают забастовкой, если мы не прекратим испытания.»
«Но вы же понимаете, я надеюсь, что мы не можем прекратить. Это уникальные исследования на уникальном экспериментальном материале. Такие исследования проводятся только у нас, что дает нам опережение Мировой Системы лет на сорок-пятьдесят.»
«Но почему не легализовать эти работы?»
«Как вы не понимаете?! А Соглашение? Да вы представляете себе, что поднимется во всем мире, если мы обнародуем наши методики и результаты?!»
«Ну, и поднимется, ну и что?»
«Нарушение Соглашения грозит государству-нарушителю во-первых, исключением ее из состава ООН и прекращением всех и всяческих международных контактов. Во-вторых, наложением эмбарго на торговые и экономические сделки, а в-третьих, арестом всех денежных вкладов во всех иностранных банках. Вы уверены, что наверху согласятся с последней мерой? Ага, то-то!»
«Хорошо, но как успокоить население?»
«Не знаю, нужно подумать. Подключите Молодежный Союз, ДрАрмов, СпецОбов — учить вас, да? Сейчас, конечно, слетами и улетами никого не привлечешь, ну, организуйте лотерею, что ли, или распродажу крупяных и макаронных изделий.»
"Да где их взять-то?! Я сам макарон больше года не ел…!
«Так и быть, поможем вам, подбросим чего-нибудь, только бы результат был. Я с нашими дамами поговорю: пусть гардеробы свои потрясут, наверняка у каждой найдется кофточка какая-нибудь, немодная, или сумочка с оборванным ремешком — вот вам призы для лотереи. Работать нужно, думать. А работы получше засекретьте. Как население узнает, что идет эксперимент?»
«По засветке. Весь город на голодном пайке, освещение отключают в двадцать один сорок пять, а над лабораторией видно свечение, которого не бывает в другое время.»
«Значит, нужно перевести эксперимент на светлое время суток. А, да, не получится — завод станет. Ну, я посоветуюсь с начальством, что-нибудь придумаем. Может быть, подключим на часа три-четыре к резервным подстанциям. Вы мне составьте график рабочих вечеров, чтобы знать, когда подключать город к резерву.»
«Но ведь тогда все будут знать об эксперименте по этим подключениям!»
«Да, тут вы правы, это я не учел. Ладно, придумаем что-нибудь. Я поговорю с компетентными товарищами. А вам я советую усилить охрану. Людей мы пришлем. Каждого, кто окажется в зоне эксперимента во время испытаний или спустя менее шестидесяти восьми часов после, немедленно изолировать. Чтобы глаза не мозолили. Все понятно? На этом закончим. Вы свободны.»
6.
«Квартира… Ой, какая! Квартира! А-а-а! Ванна, горячая вода! Ай, газ, смотри, газовая плита на кухне! И это все мне?»
«Тебе, конечно, кому же еще?»
«Как это все получилось, не понимаю. И мебель… Сказали, что мебель в кредит. А, теперь я не боюсь, теперь я зарплату буду получать, все смогу выплатит. Мы теперь можем расписаться, и я тебя пропишу здесь, а то что же это такое — три года без прописки, без работы…»
«Без талонов»,
«Ой, ну как тебе не стыдно?! Ты же знаешь, я не из-за этого. Хорошо еще, что Вадим уезжал, и ты мог вместо него в институт ходить. Все-таки, дело, хоть какое-то. Разве можно молодому мужику, да еще такому энергичному, как ты, без дела сидеть?! Теперь чем-нибудь всерьез займешься, да?»
«Зай, я тебе кое-что рассказать должен, только ты не пугайся, хорошо?»
«Да не нужно сейчас ничего рассказывать. У меня есть кое-какие грошики — я пойду в магазин, попробую талоны отоварить, может заварки куплю, сахару, хлеба. А ты чайник поставь — вернусь, чай будем пить, настоящий, с сахаром и хлебом».
«Глупая ты, все-таки, девка. Где ты заварку возьмешь?»
«Как это?! А талоны?!»
«Привет, вот что значит,три года ничего не покупала. Талоны есть, а заварки — нет.»