Страх
Шрифт:
Когда закончил рассказ о Марфинском санатории и ночном звонке Евсеева, чуб начальника был белее бумаги для ксерокса. Сделать его светлее не мог уже никто, но Тулаев все-таки попытался.
– И еще одно, - врастяжку произнес он.
– Я нашел в Генштабе человека, видевшего, как Свидерский садился в "жигули" красного цвета. У водителя он запомнил лысину, у пассажира - в салоне сзади сидел еще один человек длинный, очень длинный нос...
– Очень длинный нос?
– не сдержался Межинский.
– Да, он сказал, что запомнил как раз оттого, что у него нос был очень смешным.
– Неужели Носач?
– сжал он кулак правой руки ладонью левой и уперся в эту конструкцию подбородком.
– А тот, марфинский, как, ты говоришь, выглядел?
– Я его, честно говоря, не успел разглядеть... Но барменша сказала, что он с почти голой лысиной...
Лицо Межинского можно было фотографировать, чтобы потом хранить в Париже как эталон красного цвета. Ягода вишни на его фоне была бы незаметна. Раньше начальник не отличался такой чувствительностью. Тулаев ощутил внутренний укор за то, что сделал такое с Межинским, и вдруг догадался, что за эти два дня, пока его не было, начальника "топтали" вдоль и поперек. И особенно, скорее всего, президент, и теперь, ощутив, что цель близка и нужно лишь немного поднапрячься, он не выдержал.
Рука Межинского рванула трубку телефона. Она хрустнула под его пальцами.
– Ну что?.. Бросаем всю милицию Москвы на Марфино?..
– Виктор Иванович!
– взмолился Тулаев.
– Дайте мне еще полдня! Вы представляете, если милиция начнет потрошить этот район, какая волна там поднимется? Они же лягут на дно!
– А что ты предлагаешь?
– Дайте мне еще полдня. Одного преступника я видел и, можно сказать, запомнил. Второго... второго, - он вспомнил приторно-накрашенное лицо барменши.
– Приметы второго я восстановлю более подробно... И еще одно: теперь я знаю цвет их машины. Для Москвы это было бы ерундовым фактом. Для Марфино или какого-нибудь ближайшего села или дачного поселка - это уже улика.
Межинский взвесил трубку. Предложения Тулаева перетягивали.
Да, он мог одним звонком от имени президента поднять по тревоге все омоны, омздоны, дивизию имени Ф.Э.Дзержинского и милицию в радиусе трехсот километров, но это уже походило бы на съемки фильма "Война и мир". Или на удар кувалдой по коробке спичек. Но где-то внутри коробки была спрятана американка со странным именем Селлестина. И вместе с коробкой могла погибнуть и она.
В пришедших вчера секретной почтой предположениях дешифровщиков-криптологов ее "Мафино" имело одиннадцать вариантов объяснения. От уже давно пережеванной им с Тулаевым "мафии" до намеков о возможных "финнах". Было даже сверхпессимистичное "ма фино" - "мой конец". Но не было Марфино, и почему-то именно в этот момент, под раздумье с трубкой в руке, Межинский впервые почувствовал, что их отдел может сотворить что-то важное.
– Хорошо, - накрыл он трубкой телефон.
– Даю еще полдня.
Утром жду доклад по телефону.
– Я хотел бы подстраховаться, Виктор Иванович, - посмотрел Тулаев на пальцы начальника, разминающие свежую сигарету.
– Разрешите я возьму с собой оружие?
– Штатное?
– За мной в "Вымпеле" несколько разных единиц закреплено
как штатные. Но я хотел бы взять "макаров". Его хоть и пугачом у
нас дразнят, но я не очень с этим согласен. И к тому же он хорошо
пристрелян.
– А мне "макаров" не того. Я "ТТ" люблю.
– Но мне его нельзя выносить за территорию части. Позвоните
по своей линии, чтобы разрешили.
– Сделаем, - пыхнул дымом Межинский.
Сейчас у него было лицо человека, который точно знает, какие
номера в лотерее зачеркнуть, чтобы выиграть состояние.
– А по Миусу у тебя ничего нового нет?
– спросил он.
– Нет, Виктор Иванович. Дайте мне с марфинскими ребятами разобраться, а потом и к Миусу вернусь, и к его дурацкому треугольнику с точками. Я еще раз с Егором Куфяковым хочу встретиться. Вдруг к нему снова кто придет из бандюг...
39
Участковый инспектор отнес на вытянутую руку принтерную распечатку фоторобота, дочавкал мокрую колбасу и сыто отрыгнул:
– Ы-ык!.. А чего он опять натворил?
– Так вы его знаете?!
Тулаев чуть не подпрыгнул от радости. Этот обрюзгший капитан милиции с необъятным пивным животом был уже девятым участковым, которого он опрашивал в марфинских окрестностях. Над железнодорожной станцией, над давно некрашенными домами, над разомлевшим лесом уже загустевали сумерки, и сами собой возникали мысли об электричке в Москву, как вдруг у фоторобота робко возникло первое имя-намек "Он". Тулаев вновь посмотрел на портрет, на квадратное лицо с холодными, уставшими от жизни глазами, но посмотрел совсем иным взглядом, чем до этого. Изображение как бы набухло изнутри, налилось объемностью и рельефом, и показалось, что морщины у губ и на лбу легли глубже, злее.
– Да это ж Сашка Осокин! Кликуха - Наждак! Так чего он натворил? упрямо повторил участковый.
– А он где живет?
– Сашка-то?.. А от там!
– оттопырив большой палец, махнул
им за плечо мужик. Таким жестом на Руси всегда швыряли рюмку после заключительного опрокидывания ее вовнутрь "на посошок".
За спиной у капитана милиции лежал весь поселок, и Тулаев решил уточнить:
– Дайте мне адрес.
– А это без толку.
– Почему?
– А нету его дома, - оперся на калитку милиционер и
проводил взглядом незагорелые ножки прошедшей мимо них дачницы.
Они стояли у ограды его дома, но вовнутрь участковый почему-то не пустил. Тулаев думал, что он ему не понравился, а толстяк тяжело сопел, глядя на исчезающие за углом ножки, и думал, что у соседки, которая пришла к нему пока жена в отъезде, эта часть тела хоть и потолще, но зато и посочнее.
– С чего вы взяли, что его нет дома?
– уже начинал нервничать Тулаев.
Призрак обрел не только объемность, но и фамилию, имя и даже кличку и неожиданно снова стал расплываться и таять.
– А знаю, - опять отрыгнул участковый.
От него пахло не только колбасой, но и тем, что пьют до того, как едят колбасу, и Тулаев решил, что начинается самое обычное пьяное издевательство. А участковый опять вспомнил про соседку, торопливо облизнул губы и высказал все, что только нужно было Тулаеву:
– В общем, так... Домой Наждак если и залетает, то раз в месяц. Не больше. У Наждака три "ходки" за плечами и куча корешей в Москве и Подмосковье. Честно говоря, остерегаюсь я его, потому как злой он мужик. Очень злой. Вот с такого его помню, - ладонью отмерял он от земли полметра.
– Он уже в год жизни злой был. Таким, видать, родился. Токо пошел, а уже драться умел. В детсаду всех мочил, в школе тоже, пока не выгнали. А уж потом... Тебе, как чекисту, скажу: Наждак, скорее всего, где-то в первопрестольной обретается... А если не там...