Чтение онлайн

– Вы правы, Павел Николаевич… – невольно вздохнул хозяин кабинета, сделав рукой какой-то неопределенный жест.

Милюков не догадался, что у Столыпина просто вздрогнула от старой раны рука, и ее пришлось другой рукой попридержать.

После многих пространных рассуждений Столыпин как бы невзначай подбросил мысль:

– Вот вы тоже осуждаете бессмысленный террор. Так почему бы вашей партии и не стать инициатором закона против террористов? Имя! Прекрасный публицистический стиль! Выступите со статьей… да в любой газете, какой хотите! К вашему слову прислушаются.

– Так-то так… – сразу заскучал Милюков. – Но надо и со своими соратниками посоветоваться…

– Советуйтесь, только не слишком долго… пока нас всех не перестреляли!

– Да, да, постараюсь побыстрее…

Столыпин после его ухода подумал: «Ничего у него не выйдет…»

Предложить-то Милюков своей партии предложил… но идею отвергли. Он вздохнул с облегчением… Террористы! Профессорское ли это дело?!

Так что Столыпин опять остался в одиночестве… с полицейскими, сыщиками и теми же провокаторами. Увы, ничего нового его министерство не придумало… Да и придумать не могло.

Все-таки он был никудышным министром. То ли дело Плеве – знай вешал и целыми партиями гнал в Сибирь! То ли дело Горемыкин – о террористах и знать не хотел, в Думу ни ногой. Не только Плеве, но и Горемыкин объясняться за какого-то Азефа или Савинкова не стал бы. А он вот дня не мог прожить без оправданий, хотя бы для самого себя. Ну что могли изменить трое повешенных дураков и пятнадцать молокососов, сосланных на каторгу? В конце концов, попал на каторгу и Алешка Лопухин, возомнивший было себя вершителем судеб. Истинно говорят в народе: от тюрьмы и от сумы не отказывайся. А от пули или бомбы? Нет, пуля уж лучше.

Если бы кто заглянул в его душу, наверно бы ужаснулся: и с такими черными мыслями править Россией?!

И ошибся бы непрошеный соглядатай: никаких черных мыслей у него не было. Он просто сидел в детской гостиной, с двумя неприкаянными отпрысками. Старшие убежали в парк, который конечно же был в незримом полицейском оцеплении, а эти двое остались сами по себе. Аркаша – потому что мал: сестренки в свою компанию не пускали. Наташа – потому что отрезанная ножка не вырастала, да и другая только числилась опорой. Значит, нужно какое-то сидячее занятие. Вот пятнадцатилетняя Наташка и возомнила себя учителкой, а Адя, за неимением сверстников, подался в ученики.

У отца в этот день заседаний не намечалось, да и надоели заседания. А приемов в дачном кабинете он уже не проводил. Хватит Аптекарского острова!

Вот какие мысли были у министра. Хотя разделавшись с террористами, он мог бы о другом подумать, о крестьянах, например. Плох помещик, если о мужике не думает. А премьер-министр мыслил не только вселенскими масштабами. Хотя лапти, в отличие от наивного Ади, не боготворил. Где высокородный сынок про лапти-то услышал? Но спрашивал с явным интересом:

– Лапти – это что, па?..

– Ну, это… – начинал объяснять отец, но довести до конца такую простую мысль не мог.

Наташа встревала:

– Глупый ты, Адя. Такие чудные домашние туфельки!

– Да-а?.. ловил ее на слове ничего не забывавший братик. – А ты мне читала: «Макарка завязал свои новенькие лапти и пошел под холодный осенний дождик…» Это в домашних-то туфельках? Тогда и я побегу! Па, видишь, дождик мне на счастье пошел!..

И убежал бы, в своих бархатных туфельках, но отец схватил в охапку и усадил на колени, думая: «Верно, дождь пошел, и уже холодный, а все ль хлеба-то убраны?..» Девчонки, наверно, забились где-нибудь в беседку и ждут, когда слуги принесут теплые пледы. А чего ждать мужикам да бабам, когда повязанный колос под дождем мокнет? Да хоть и их чадушкам, бегающим за телятами в каких-нибудь лапотках…

– Па, ты не ответил, – посмотрел сынок на отца. – И Наташка все врет. Чего тогда Макарка говорит: «Мы тоже не лаптем щи хлебаем?..»

– Макарка… какой Макарка?.. – не мог отец взять в толк простую детскую нескладуху.

Наташа прыснула от смеха, объяснила:

– Мы про детство Макарки читаем. Сам же и покупал… или подарил тебе кто?..

Вот теперь он вспомнил: это тот самый крестьянский бес!

В самый разгар думской смуты он сбежал в коридор, чтобы отдышаться от криков – и наскочил на мужичка-крепыша, в косоворотке и смазных сапогах. Положим, косоворотки и среди крестьянских депутатов-трудовиков встречались. Но эта была незнакома. И держала под одним рукавом лист бумаги, а под другим книгу.

– Ваше сиятельство, с Волоколамского уезда. С благодарностью от всех крестьян и с моим личным подарком. Не откажите принять.

Передав с поклоном все это, мужичок отступил на несколько шагов, поскольку сбежавшего из зала премьера и здесь обступили краснобаи, и след его простыл. Книгу и листок – конечно, жалобы! – он сунул в свой деловой портфель, в котором опять громыхнул броневой лист… и до времени, как всегда, забыл. Много там всего ждало своей очереди. Где-то неделю спустя попалась на глаза эта книга. С надписью: «Его Высокопревосходительству Петру Аркадьевичу Столыпину от крестьянского смутьяна Семенова…»

Книга-то была с предисловием Льва Николаевича!

А листок хоть и имел название «Петиция», но походил больше на восторженную благодарность: «За свободу всякому крестьянину выходить из надоевшей общины и вольно заниматься сельским трудом. Только помогите нам укрепиться…»

Вот какие крестьяне пошли!

Столыпин странным образом стеснялся этого подарка и никогда не потрясал им в жарких думских дебатах. К тому были свои причины…

Он навел, конечно, справки об этом крестьянине, и оказалось, что судьба его теснейшим образом связана с Ясной Поляной да и лично с графом Толстым. Оказывается, он самым рьяным образом помогал заболевшему чувством вины графу в голодные годы. Сколько он под рукой сердобольного графа накормил голодарей – Бог весть, но полицейские «дела» исправно отмечали его «подвиги»; дважды сидел в Бутырках и на Таганке, а за прошлую революцию и к ссылке в Олонецкую губернию был приговорен. Но за ним стоял великий граф, а этот граф и царю мог высказать все, что угодно, не говоря уже о сыне своего армейского друга Аркаши Столыпина.