Чтение онлайн

— В таком случае — согласен, — сказал он, отбросив все сомнения. — Только прими мою исповедь немедленно.

— Прекрасно, — ответил Уолеран. — Помолимся.

Обряд богослужения проходил торопливо, и, по мере того как он близился к завершению, Уильям явственно ощущал, как тяжкий груз вины падает с его плеч. Он вновь чувствовал себя победителем.

Увидев его выходящим из часовни в приподнятом настроении, его люди и сами приободрились. Уильям объяснил им, что по вине Всевышнего, выраженной епископом Уолераном, они будут теперь сражаться за короля Стефана, и его слова были восприняты как повод отпраздновать это событие.

Уолеран тем временем приказал подать вина. В ожидании ужина Уильям обратился к нему:

— Теперь Стефан вполне мог бы пожаловать мне графство.

— Думаю, ему следовало бы сделать это, — согласился Уолеран. — Хотя не берусь утверждать, что так и будет.

— Но ведь я его союзник!

— Ричард все еще в Кингсбридже.

Уильям позволил себе самодовольную улыбку.

— Полагаю, теперь он не опасен.

— Вот как? Что ты хочешь этим сказать?

— Ричард никогда не владел землей. Своих рыцарей он всегда содержал только на деньги сестры.

— Конечно, это против традиций, но до сего дня так было.

— Зато теперь у его сестры денег нет. Вчера я сжег ее склады. Она разорена. И Ричард тоже.

Уолеран согласно кивнул:

— В таком случае его уход со сцены — вопрос времени, и графство станет твоим.

Подали ужин. Воины Уильяма расположились на нижнем конце стола и весело заигрывали с прислужницами. Уильям восседал во главе стола вместе с Уолераном и его архидиаконами. Сейчас, когда напряжение спало, он, пожалуй, даже завидовал беспечному флирту своих людей и молоденьких служанок: в компании архидиаконов ему было явно скучновато.

Дин Болдуин протянул Уильяму блюдо с грушами и сказал:

— Лорд Уильям, а если кто-то по примеру приора Филипа попытается открыть ярмарку, чтобы торговать шерстью, ты сможешь этому помешать?

Уильям был очень удивлен вопросом.

— Никто не осмелится!

— Какой-нибудь монах, может, и не осмелится, а граф — вполне.

— Для начала ему понадобится лицензия.

— У любого, кто воевал за Стефана, такая лицензия будет. Не сомневайся.

— Только не в этом графстве.

— Болдуин прав, Уильям, — сказал Уолеран. — По границам твоего графства есть немало городов, которые могли бы открыть у себя овчинные ярмарки: Уилтон, Девайзес, Уэллс, Марлборо, Уоллингфорд…

— Я сжег Кингсбридж, сожгу и любой другой город, — раздраженно бросил Уильям. Он сделал глоток вина. Попытки поставить под сомнение его победы вызывали у него приступы ярости.

Уолеран взял буханку свежего хлеба, разломил ее пополам, но есть не стал.

— Кингсбридж — слишком легкая добыча, — возразил он. — Нет ни городской стены, ни замка; нет даже большой церкви, где люди могли бы найти убежище. А правил им монах, у которого не было ни рыцарей, ни просто вооруженных людей. Кингсбридж был беззащитен. Другие города так просто не возьмешь.

Дин Болдуин добавил:

— А когда гражданская война закончится — не важно, кто победит, — ты уже не сможешь сжечь город, подобно Кингсбриджу, просто так. Это будет считаться преступлением против порядка. Ни один король не допустит такого в мирное время.

Уильям вдруг понял, куда они клонили, и это вывело его из себя.

— Тогда, похоже, все было напрасно, — сказал он и положил нож на стол. В желудке у него начались спазмы, есть он больше не мог.

— Конечно, если Алина разорится, кто-то займет ее место, — вновь вступил в разговор Уолеран.

— Что ты имеешь в виду? — не понял Уильям.

— В этом году почти вся шерсть была продана ей. А что будет через год?

— Не знаю.

— Кроме приора Филипа, все производители шерсти в округе — арендаторы либо графа, либо епископа. Ты — граф во всем, кроме официального титула, а я — епископ. Если бы мы заставили наших людей продавать все руно нам, то смогли бы взять в свои руки почти всю торговлю шерстью в графстве. А продавали бы ее на ярмарке в Ширинге. Так что, даже если кто-то еще получит лицензию, открывать свою ярмарку ему будет просто невыгодно.

Блестящая мысль! Уильям сразу понял, в чем дело.

— Мы получили бы столько же денег, сколько и Алина, — заметил он.

— Именно. — Уолеран откусил кусочек нежного мяса и стал медленно жевать, размышляя о чем-то своем. — Итак, ты сжег Кингсбридж — раз, уничтожил своего злейшего врага — два и открыл новый источник дохода — три. И все за один день. Неплохо.

Уильям влил в себя хорошую порцию вина и сразу почувствовал, как по телу разливается жар. Он посмотрел на нижний край стола, и взгляд его выхватил пухлую черноволосую девицу, которая заигрывала с двумя его воинами. Сегодня ночью он, пожалуй, ею займется. Уильям уже отчетливо представлял, как это все произойдет: он прижмет ее в углу, разложит на полу и задерет юбку, затем в его глазах на мгновение мелькнет лицо Алины с выражением ужаса и отчаяния от вида горящих складов с шерстью и он яростно ринется на девку.

Разыгравшаяся в сознании бурная сцена заставила его улыбнуться, и он медленно отрезал тонкий кусочек оленины.

Пожар в Кингсбридже потряс приора Филипа до глубины души. Неожиданный налет Уильяма и его людей, их жестокость, леденящие кровь сцены кровавой бойни и крики обезумевших жителей, его собственная беспомощность — все ошеломило и повергло его в ужас.

Самой тяжелой утратой стала смерть Тома. Он погиб в расцвете сил и таланта, так и не завершив начатого им строительства собора. Для Филипа он был самым близким другом за пределами монастыря. Каждый день они проводили в беседах и жарких спорах, вместе пытались справиться с трудностями, которые постоянно возникали то здесь то там. В Томе редкостно сочетались мудрость и скромность, и работа с ним доставляла огромное удовольствие. Невозможно было поверить в то, что он ушел навсегда.

Филип пребывал в полной растерянности. Он не обладал больше реальной властью. Сейчас ему нельзя было доверить даже коровник, не то что такой город, как Кингсбридж. Он привык считать, что, если человек добросовестно трудится и верит в Бога, его ждет в жизни только хорошее. Пожар в Кингсбридже напрочь развеял эти иллюзии. Он потерял всякий интерес к жизни и теперь, забросив работу, целыми днями просиживал в своем доме в монастыре, наблюдая, как пламя пожирает свечи на небольшом алтаре, а в голову ему лезли несвязные скорбные мысли.