Чтение онлайн

Зная о его амбициях, они купили ему корабль. Новенький, только что построенный грузовоз, с робокомандой (независимые кораблеводцы, как правило, избегали нанимать людей), способный доставить его почти в любое место, если он сумеет найти фрахтователя. И на этом корабле разместили все процессорные мощности. Все трансиверы, соединявшие Вооза с тайным мозгом, крупней любого естественного, ибо биологические функции, обычно выполняемые на подсознательном уровне, вынужденно стали обязанностью верхнего. Корабль, по сути, реализовывал спасательную функцию, куда более мощную и надежную, чем даже доступная кремниевым костям. Таким образом, его наделили непревзойденными способностями к выживанию.

В ушах Вооза еще звенели спокойные извинения скелетных дел мастеров. Они признали, что серьезно просчитались. Но посоветовали черпать некоторое утешение в том, что другим скелетоидам его опыт будет полезен. Будущие модели снабдят автоматическим выключателем спасательной функции, который либо погрузит пользователя в бессознательное состояние по достижении заданного порога болевых ощущений, либо даже позволит ему умереть. Всех обладателей кремниевых скелетов отзывали для соответствующей модификации.

Скелетных дел мастера не надеялись искупить свою вину перед Воозом полностью, но сделали для него все, что было в их силах. Они остались при мнении, что он сейчас, если разобраться, в куда лучшей форме, чем на космодроме Корсара.

Они уведомили его, что скелет все еще функционален. Воозу было все равно. С той поры он ни разу не пользовался костями.

Капитан Вооз громко застонал.

АГОНИЯ... АГОНИЯ... АГОНИЯ...

Обычная физическая боль, как ни тяжкая, не является ментально неустранимой. Можно вспомнить, как это случилось, нервная система может пострадать, но у памяти нет постоянного хранилища данных, которое бы позволяло заново переживать подобные ощущения.

Эмоциональная боль имеет иную природу, ее можно в полной мере вспомнить и пережить заново. Боль Вооза нормальной и не была. Физическая и эмоциональная составляющие присутствовали в ней одновременно, и сверхъестественной силы физические терзания намертво сомкнулись с эмоциональными. Воспоминания снова и снова всплывали в его сознании, и способа удержать их не было.

Однако не воспоминания донимали его сильнее всего, а осознание, что они суть лишь бледное подобие оригинала. Гораздо хуже было знание. Знание, что это произошло.

Доктрина ныне вымершей религии содержала концепцию ада, где грешники после смерти погружались в озеро сверхъестественного пламени. Огонь этот пылал тысячекратно сильнее обычного, агония в нем была тысячекратно страшнее. Но грешники горели в нем — и не сгорали. Вечно.

Вооз хорошо понимал, каково им было. Он сам окунулся в озеро адского пламени.

И, словно в тусклом послесвечении ослепительной вспышки, вспомнил, как после длительного реабилитационного периода пришел в себя, как его ткани сочленили воедино, как он предстал изрубцованным и обожженным подобием себя прежнего — но лишь физическим. Психологического восстановления достичь так и не удалось.

Его стал посещать бывший учитель, Мадриго. Методично и уверенно он принялся реконструировать расколотую личность Вооза. Вооз, будто наяву, слышал тихий, сочувственный голос наставника. Атараксия — ключ ко всему. Достойная жизнь без нее немыслима. Что бы ни случилось, дурное или доброе, надлежит воспринимать его с одинаковым бесстрастием.

Мадриго соглашался, что некоторые испытания слишком ужасны, чтобы даже тщательный самоконтроль помог преодолеть память о них, а Вооз прошел через такое, что любая нормальная психика вряд ли выдержит. Без философской подготовки он был бы обречен. Но философия пришла ему на помощь, и разум его, согласно последним анализам, стал даже сильней, ведь он вечен, а устрашающие переживания временны.

Надлежит стремиться к атараксии. Как ни интенсивны наслаждение и боль, а подчиняться им нельзя.

— В конце концов, разве не избрал ты себе имена Иоаким и Вооз, как напоминания о двух столпах вселенской стабильности?

— Да, — отвечал Вооз, — но я начинаю ненавидеть эти имена...

— Придерживайся более широкой перспективы, — сказал ему наставник. — Когда мир прекратит свое существование, когда огонь разума поглотит его, твой несчастный случай примет иной аспект. Тогда он не будет казаться таким устрашающим.

— Нет! — Бунт Вооза был так яростен, что разметал кропотливо выстраиваемое Мадриго облегчение. — Я не верю, что для огня разума жизненный опыт иллюзорен и нереален! Какой прок тогда был бы от мироздания? Мир реален, наставник, вы сами мне об этом говорили. Мои страдания реальны! Их нельзя смягчить, переменив точку зрения!

На это Мадриго ничего не ответил.

Вооз обмяк в кресле, плечи и голова накренились, точно он вот-вот упадет. Воспоминания померкли, дезинтегрировались, разлетелись, как переполошенная выстрелом стая птиц.

На стене каюты возникли сияющие индикаторы. В каюте раздавалось мерное гудящее жужжание, постоянный спутник работы двигателя внизу.

Звякнул сигнал. Пора менять топливные стержни.

Вооз с усилием, неловко приподнялся из кресла. Размял затекшие конечности, включил неяркое освещение каюты.

Посмоотрел на индикаторы. Скоро Харкио.

Там и станет ясно, стоит ли овчинка выделки.

НАСТОЯЩИМ ЭДИКТОМ:

Эксперименты, преследующие цель путешествия во времени, запрещаются под страхом ТЕЛЕСНЫХ УВЕЧИЙ ИЛИ СМЕРТНОЙ КАЗНИ.

Эксперименты, направленные на контроль потока времени, запрещаются под страхом ТЕЛЕСНЫХ УВЕЧИЙ ИЛИ СМЕРТНОЙ КАЗНИ.

Эксперименты, сопряженные с попытками извлечь объекты из прошлого или будущего, запрещаются под страхом ТЕЛЕСНЫХ УВЕЧИЙ ИЛИ СМЕРТНОЙ КАЗНИ.