Стократ
Шрифт:
Грохнулось тяжелое тело. Очень тяжелое. Прямо на ногу. Шмель вскрикнул: ему показалось, что под этой тяжестью кость переломилась. Рядом заскрежетала сталь, кто-то охнул, а потом послышались удаляющиеся быстрые шаги. Снова заржала лошадь. Шмель остался на дороге один – если не считать покойников.
Поскуливая, плача, он выбрался из-под тяжелого тела. Тот, кто упал на него, был мертвый разбойник с топором – необъятные плечи, огромный рост, такие обычно идут в мясники…
Шмель поднялся и снова сел – ноги не держали. Сходня лежал неподвижно, отвернув лицо, будто смутившись. Тело погонщика в сером плаще почти сливалось с землей. На обочине, в стороне от прочих, валялся еще один мертвец, молодой незнакомец в чистой щегольской одежде, испорченной совсем чуть-чуть – дырой на груди. Лошади куда-то пропали; еле слышно шумел лес, и с каждой секундой становилось темнее…
Снова послышались быстрые шаги. Тень вынырнула из-за поворота – Шмель содрогнулся.
– Шмель? – отрывисто спросил знакомый голос.
– А…
– Вставай.
Его снова взяли под мышки, как малыша, и поставили на ноги. Шмель живо вспомнил сегодняшнее утро – темноту и озноб, и этого вот незнакомца, навязанного ему в провожатые.
– Как ты здесь оказался? – незнакомец заглянул ему в глаза, хотя было уже почти совсем темно. – Вместе с купцом? Почему ты с ними?
– Тропа, – прошептал Шмель. – Я по тропе… короткой.
Этот человек соображал куда быстрее покойного торговца Сходни:
– Не самый удачный день, чтобы ходить по коротким тропам. Я уж думал, тебя убили.
Впереди, куда вела дорога, замелькали огни, послышались голоса и конский топот.
– Встречай отца, – все так же отрывисто велел незнакомец. – Лошадь под окровавленным седлом – не лучший вестник, правда?
Полностью стемнело. Два тела лежали посреди двора, укрытые рогожей. Еще два – в стороне, без покрова. Хозяин трактира, высокий бледный человек, стоял над ними с фонарем, то поднимая свет, то опуская, будто до сих пор не решаясь поверить глазам.
– Твой сын выдержал экзамен, но его не взяли учиться дальше, потому что он не из Макухи.
Хозяин оторвал взгляд от убитых разбойников. Поглядел на Стократа, нахмурился, пытаясь сосредоточиться:
– Не взяли?
– Князь велел не брать пришлого.
– Князь… – хозяин снова посмотрел на трупы.
Его жена стояла, вцепившись в младшего сына. На лице Шмеля засохла чужая кровь. Два его брата вернулись с факелами, ведя в поводу лошадей:
– Вьюки вот… Все целое…
– Целое, – повторил, как заведенный, хозяин трактира. – А ты… Стократ… откуда здесь?
– Не век же мне жить в Макухе. Я бродяга, если ты помнишь.
– Бродяга, – хозяин закусил губу, желая прекратить навязчивую игру в эхо.
– Но Шмель выдержал экзамен, и кто угодно может это подтвердить.
– Отец, – старший сын хозяина остановился рядом. – Мы… еще другого нашли.
– Другого? – хозяин вздрогнул.
Средний сын, пыхтя, втащил во двор рогожу. Каблуки лежащего чертили борозды на черной земле.
Сделалось тихо.
Этот разбойник умер последним: Стократ чуть было не упустил его. Догнал в полумраке, непривычно быстрого и ловкого, и остановил, не окликая, не глядя в лицо…
– Это лесовик, – сказал старший сын.
Стократ взял у него факел.
Лежащий был тощ и невысок ростом, и, пожалуй, молод. Веки его закрытых глаз были пришиты к щекам затейливым тончайшим швом.
– Никогда раньше не видел лесовиков, – признался Стократ. – И часто они идут в разбойники, а?
Был дом, где он вырос, печные дверцы, столы и половицы, запах дыма и влажного дерева, – все, чем он жил в прежние спокойные годы, обволакивало Шмеля, притупляя боль и прогоняя страх. Он вернулся домой, и все, что случилось сегодня вечером, отодвинулось и померкло: смерть купца и его погонщика, валящийся на голову топор, отрубленная рука, вцепившаяся в рукоятку…
Но все, что случилось за эти восемь месяцев, отодвинулось и померкло тоже: ученичество и жизнь у чужих людей, соленые таблички и упражнения для чувствительности языка, наконец, надежда сделаться мастером-языковедом. Шмель будто разом сделался младше, будто жизнь его вернулась обратно, к развилке, и пошла совсем другой дорогой.
Мать согрела воды и вымыла его, как маленького. Матери не было дела ни до мертвых разбойников, ни до лесовика: младший сын вернулся домой, в этом был единственный смысл и ценность дня. Она была так ласкова и деловита, что Шмель понял: мать никогда и не верила, что он преуспеет в языкознании, его провал был для нее вопросом времени.
– Весь в царапинах, ох… Откуда такой синячище на спине?!
– Это я мешок плохо сложил… Каменный пузырек все время впивался…
– Каменный? Что за штуки, из камня пузырьки делать – ерунда!
Она вылила ему ковшик на голову. Чувствуя, как течет по лицу теплая вода, Шмель содрогнулся – вспомнил гибель торговца Сходни.
В Макухе еще не знают. Плюшка еще не знает, что его отец никому больше не выкажет ни спеси, ни гордости. Кому-то ведь предстоит нести в Макуху эту весть…
Только не мне, подумал Шмель, и одновременно обрадовался и устыдился. Я не буду учиться дальше, зато мой отец жив…
Отец и бродяга по имени Стократ беседовали в обеденном зале, и в пустом трактире до странности глухо звучали их голоса.
– Значит, ты все-таки колдун.
– Я бродяга.
– Колдун-бродяга, – хозяин гостиницы никак не мог остановить тяжелое гулкое эхо, звучавшее у него внутри и заставлявшее повторять уже прозвучавшие слова.
– Хоть бы и так.
– И ты не просто шел мимо.
Стократ вздохнул:
– Да ведь и ты не просто сидел у себя в трактире и ждал приезжих.
– Что? – хозяин резко поднял голову.
Стократ смотрел ему прямо в глаза.
– Поклеп, – хрипло сказал хозяин трактира. – Я человек… надежный, у меня лицензия от князя… столько лет на одном месте, меня все знают… А ты бродяга, ты… о тебе такое говорят, что…
Он замолчал.
– Поделили добычу и разошлись в разные стороны, – задумчиво сказал Стократ. – Кто-то пропал и умер, кто-то выжил и дальше разбойничал, кто-то на свою долю выбился и построил мельницу… или трактир, к примеру. И пошла другая жизнь: семья, дети, хозяйство. Но когда являются однажды прежние подельщики, как им отказать?