Стихи
Шрифт:
Но, сам себя таким считая, не удержался он и сдал. и если он в руках не таял, то под ногами таять стал.
А мы с тревогою все чаще опять глядели в небосклон: "Когда же будет настоящий? Ведь все же должен быть и он".
И как-то утром, вставши сонно, еще не зная ничего, мы вдруг ступили удивленно, дверь отворивши, на него.
Лежал глубокий он и чистый со всею мягкой простотой. Он был застенчиво-пушистый и был уверенно-густой.
Он лег на землю и на крыши, всех белизною поразив, и был действительно он пышен, и был действительно красив.
Он шел и шел в рассветной гамме под гуд машин и храп коней, и он не таял под ногами, а становился лишь плотней.
Лежал он, свежий и блестящий, и город был им ослеплен. Он был тот самый. Настоящий. Его мы ждали. Выпал он. 1953 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
СПУТНИЦА В большом платке,
повязанном наспех поверх смешной шапчонки с помпонами, она сидела на жесткой насыпи, с глазами,
слез отчаянных полными. Снижались на рельсы изредка бабочки. Был шлак под ногами лилов и порист. Она,
как и я,
отстала от бабушки, когда бомбили немцы наш поезд. Ее звали Катей.
Ей было девять, и я не знал, что с нею мне делать. Но все сомненья я вскоре отверг придется взять под опеку. Девчонка,
а все-таки человек. Нельзя же бросать человека. Тяжелым гуденьем
с разрывами слившись, опять бомбовозы летели вдали. Я тронул девчонку за локоть:
"Слышишь? Чего расселась?
Пошли". Земля была большая,
а мы были маленькие. Трудными были по ней шаги. На Кате
с галошами жаркие валенки. На мне
здоровенные сапоги. Лесами шли,
пробирались вброд. Каждая моя нога прежде, чем сделать шаг вперед, делала шаг
внутри сапога. Я был уверен
девчонка нежна, ахи, охи,
кис-кис. И думал
сразу скиснет она, а вышло,
что сам скис. Буркнул:
"Дальше я не пойду". На землю сел у межи. А она:
"Да что ты?
Брось ерунду. Травы в сапоги подложи. Кушать хочешь?
Что же молчишь ты? Держи консервы.
Крабовые. Давай подкрепимся.
Эх, мальчишки, все вы - лишь с виду храбрые!" А вскоре с ней
по колючей стерне опять я шагал,
не горбясь. Заговорило что-то во мне наверно, мужская гордость. Собрался с духом.
Держался, как мог. Боясь обидные слышать слова, насвистывал даже.
Из драных сапог зелеными клочьями лезла трава. Мы шли и шли,
забывая про отдых, мимо воронок,
пожарищ мимо. Шаталось небо сорок первого года,его подпирали
столбы дыма. 1954 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
* * * При каждом деле есть случайный мальчик. Таким судьба таланта не дала, и к ним с крутой неласковостью мачех относятся любимые дела.
Они переживают это остро, годами бьются за свои права, но, как и прежде, выглядят невзросло предательски румяные слова.
У них за все усердная тревога. Они живут, сомнений не тая, и, пасынки, они молчать не могут, когда молчат о чем-то сыновья.
Им чужды те, кто лишь покою рады, кто от себя же убежать не прочь. Они всей кожей чувствуют, что надо, но не умеют этому помочь.
Когда порою, без толку стараясь, все дело бесталанностью губя, идет на бой за правду бесталанность, талантливость, мне стыдно за тебя. 1954 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. М 1000 осква, Изд-во АО "ХГС" 1995.
СВАДЬБЫ
А. Межирову
О, свадьбы в дни военные! Обманчивый уют, слова неоткровенные о том, что не убьют... Дорогой зимней, снежною, сквозь ветер, бьющий зло, лечу на свадьбу спешную в соседнее село. Походочкой расслабленной, с челочкой на лбу вхожу,
плясун прославленный, в гудящую избу. Наряженный,
взволнованный, среди друзей,
родных, сидит мобилизованный растерянный жених. Сидит
с невестой - Верою. А через пару дней шинель наденет серую, на фронт поедет в ней. Землей чужой,
не местною, с винтовкою пойдет, под пулею немецкою, быть может, упадет. В стакане брага пенная, но пить ее невмочь. Быть может, ночь их первая последняя их ночь. Глядит он опечаленно и - болью всей души мне через стол отчаянно: "А ну давай, пляши!" Забыли все о выпитом, все смотрят на меня, и вот иду я с вывертом, подковками звеня. То выдам дробь,
то по полу носки проволоку. Свищу,
в ладоши хлопаю, взлетаю к потолку. Летят по стенкам лозунги, что Гитлеру капут, а у невесты
слезыньки горючие
текут. Уже я измочаленный, уже едва дышу... "Пляши!.."
кричат отчаянно, и я опять пляшу... Ступни как деревянные, когда вернусь домой, но с новой свадьбы пьяные
являются за мной. Едва отпущен матерью, на свадьбы вновь гляжу и вновь у самой скатерти вприсядочку хожу. Невесте горько плачется, стоят в слезах друзья. Мне страшно.
Мне не пляшется, но не плясать
нельзя. 1955 Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.
* * * Я у рудничной чайной, у косого плетня, молодой и отчаянный, расседлаю коня.
О железную скобку сапоги оботру, закажу себе стопку и достану махру.
Два степенных казаха прилагают к устам с уважением сахар, будто горный хрусталь.
Брючки географини все - репей на репье. Орден "Мать-героиня" у цыганки в тряпье.
И, невзрачный, потешный, странноватый на вид, старикашка подсевший мне бессвязно твердит,