Чтение онлайн

Я гнаться мог всю ночь за рифмой непослушной.

Семью окошками, под шорох звезд радушный,

Мне кабачок Большой Медведицы мигал.

В осенней тихой мгле, когда предметы сини

И каплет, как роса, вино ночной теплыни,

Я слушал, как луна скользит меж облаков.

Иль, сидя на пеньке, следил, как бродят тени,

И сочинял стихи, поджав к груди колени,

Как струны, теребя резинки башмаков.

Перевод П. Петровского:

Сжав кулаки в изорванных карманах,

Я в столь же призрачном пальто моем

Мечтатель мальчик - с музой шел вдвоем.

О, как мечтал я страстно о романах!

На мне одежда превратилась в клочья,

Шагая, ритм стихов я отбивал.

Звезд мирный шелест раздавался ночью,

Когда под ними делал я привал.

Внимал я звездам, сидя у тропинки,

И чувствовал, как падают росинки

На лоб мой, опьяняя, как вино;

Держа у сердца рваные ботинки,

Как струны, я тянул из них резинки,

Подыскивая рифмы заодно!

СТИХОТВОРЕНИЯ 1871 ГОДА

XXIV. Голова фавна

Впервые напечатано без ведома автора в журнале "Ла Вог" за 7-14 июня 1886 г., приведено во втором издании "Пр_о_клятых поэтов" Поля Верлена (1888).

Источником текста является копия Верлена, написанная, вероятно, по памяти.

Среди отдаленных литературных источников произведения Рембо называют "Фавна", длинное стихотворение поэта-парнасца Виктора де Лапрада (1866), однако более существенны элементы версификационной и ритмической близости с "Сатурновскими стихотворениями" Верлена.

Перевод третьего стиха передает редкостно дерзкую для силлабического стихосложения вольность: стопораздел в десятисложном здесь приходится на немое "е" (пятый слог), что меняло всю французскую стихотворную ритмику XVII-XIX вв.:

De fleurs splendides // ou le baiser dort...

Другие переводы - Г. Петникова, Т. Левита (прозой) и Н. Банникова.

Перевод Г. Петникова:

Среди листвы, солнцем златящийся,

В молодой оправе живых изумрудов,

Где расцвеченный цветами, томящийся,

Спит поцелуи узорной причудой,

Фавн распаленный поводит глазами,

Буро-кровавый, как старое вино,

И, красные цветы кусая зубами,

Морщит губы улыбкой сквозь веток венок.

Вот он, как белка, исчез проворный,

И смех его искрится в каждом листе,

И веришь, вздрогнув в тревоге невольной,

Поцелую, скрытому в лесной дремоте.

Перевод Н. Банникова:

Где ветви, словно облако резное,

Сквозь золото резьбы, среди купав,

Где, цепенея в тишине и зное,

Спит поцелуй на гибких стеблях трав,

Просунул рожки фавн, кося глазами,

Как старое вино, шафранно-ал,

И, рот набив багряными цветами,

Он выпрямился и захохотал.

Потом он, будто белка, мигом скрылся,

Звенящим хохотом тревожа лес,

А поцелуй, что в тишине таился,

Спугнул снегирь и тотчас сам исчез.

XXV. Сидящие

Впервые напечатано без ведома автора в "Лютэс" за 12-19 октября 1883 г. и в книге Поля Верлена "Пр_о_клятые поэты" (1884).

Так же как и предыдущее, сохранено Верленом и печатается но его копии, написанной, видимо, по памяти.

В "Пр_о_клятых поэтах" Верлен рассказал как бы внешнюю историю этого зловещего шедевра: шарлевильских библиотекарей, и особенно главного библиотекаря, донимали просьбы школяра Рембо, выписывавшего десятками редкие и старинные книги. Верлен не ставил себе цель раскрыть символический смысл неистово-злобного стихотворения Рембо, но у него вырвалось подсказанное текстом или беседами с Рембо ключевое определение главного библиотекаря "отличный бюрократ".

Для понимания гневного пафоса стихотворения в его символике и во временной перспективе, обращенной к XX в., многое дает стих 40, где говорится о "fiers bureaux" (о "конторах важных").

Сила пафоса ненависти Рембо ведет к словотворчеству: под пером его возникают гротескные неологизмы, соответствующие основной метафоре сочетания сидней с сиденьями.

Другие переводы - А. Гатова и В. Парнаха.

Перевод А. Гатова (под заголовком "Заседатели"):

Черны, как опухоли; синь и зелень дуг

Вокруг их век; дрожат, и пальцы в бедра врыты.

И черепа у них с налетом смутных мук,

Как прокаженные кладбищенские плиты.

В эпилептической любви их костяки

Вобрали стульев их огромные скелеты.

Рахит поджатых ног и перегар тоски

Пред адвокатами в упор зимой и летом.

Их кожа лоснится - хрустящий коленкор.

Сиденья и они срослись в один орнамент.

За окнами к весне оттаивает двор,

И трепет этих жаб взорвался волдырями.

В коричневых штанах, на стульях, - и углы

Соломы с добротой к зазубринам их чресел.

Душа погасших солнц - в бессилии золы,

В соломе выжженной - зерно, и колос весел.

К коленным чашечкам - зубами, и под стул

Уходят пальцы их - бравурный марш с трубою.

И баркаролы гул их вены захлестнул,

И страсть морочит качкой боковою.

О, не подняться 6 им! Они встают, рыча,

И это гибель, кораблекрушенье.

С кошачьей ловкостью жестокость палача,