Чтение онлайн

— Да нет, — проговорил Уильям. — Не скажу, чтобы меня это особенно беспокоило.

— Знаешь, когда ты некрасивая… тревожно все-таки.

Вот оно что, подумал он. А казалось, она не замечает; казалось, ей совершенно безразлично… Новая, неведомая земля открывалась перед ним. Она думала, она тревожилась. Безмятежное, кроткое лицо, кроткие глаза, а за ними… Он до сих пор не представлял себе, что у нее могут быть свои мысли, свои чувства. Она всегда выглядела такой довольной…

— Пап, неужели ты ничего не скажешь?

— Тебе еще двадцати нет, рано мне было волноваться, что ты не найдешь себе мужа.

Она взяла его под руку, и они пошли к коляске. Уильям Хауленд не торопился покупать автомобиль. Дороги были почти круглый год скверные, на автомобиле не проедешь.

— Он такой замечательный. — Вспоминая, она прижала к себе отцовский локоть.

— Из здешних?

Она остановилась и прыснула:

— Боже упаси!

Руфус Мэттьюс уронил метлу. Так тебе и надо, мстительно подумал Уильям. Хочешь подслушивать — тогда уж не взыщи.

— Я с ним познакомилась в колледже, — сказала она.

— Можно было бы догадаться, — сказал Уильям.

— Он там преподает. Английский.

Вот они откуда, все эти стихи, подумал Уильям. И стихи, и чтение вслух.

И спросил, неожиданно для себя:

— Так это он тебе письма писал тем летом? — Усмешку выдал голос.

Абигейл бросила на него зоркий взгляд.

— Откуда ты узнал?

— Весь город знал, — сказал Уильям. И нарочно прибавил громче, чтобы поймало жадное ухо Руфуса: — Старик Эйнсворт целое лето только и делал, что делился соображениями на этот счет.

По дороге домой Абигейл сказала:

— Его зовут Грегори. Грегори Эдвард Мейсон.

— Он что, из Виргинии?

— Боже упаси! — (Уильям поразился, что она повторяет эту фразу, ведь раньше никогда не употребляла.) — Он из Англии, лондонец. Просто учительствует здесь.

Уильям сказал:

— Твой прадед в гробу перевернулся бы, если б услышал, что ты выходишь за англичанина.

Она спокойно ответила:

— Я знаю.

Колеса тряслись и вихляли на колеях дороги. По гравию суетливо перебежали штук шесть перепелок и скрылись в стерне опустелого кукурузного поля. Уильям сказал:

— Наверно, мне бы следовало больше знать насчет свадеб… словом, что нам теперь полагается делать?

— Папочка, тебе — ничего. Я напишу тете Энни и попрошу приехать. Если ты в силах вынести ее присутствие в доме.

— Всю жизнь был в силах, — сказал Уильям, обращаясь к лошадиному крупу. — Как-нибудь потерплю еще немного.

— Ну, тогда все. Правда-правда.

Уильям сказал:

— Очень приятно слышать.

Когда они сворачивали к дому, Абигейл сказала:

— Кстати, чуть не забыла… В эту пятницу Грег приезжает сюда.

— На свадьбу?

— Ой, папочка… — Она укоризненно пощелкала языком, и на какой-то миг ему почудилось, что это вышло у нее совсем как у бабки, неряхи и пьяницы, которая, день-деньской клохча, словно квочка, наведывалась на кухню, где хранилась в шкафчике бутылка джина.

— Так зачем?

Абигейл хихикнула, и смешок получился опять как у той — самоуверенный, довольный.

— Грег — сама благопристойность. Он едет только затем, чтобы просить у тебя моей руки.

— Понятно, — сказал Уильям. — Что ж, далековато ты нашла себе мужа.

— Теперь никто больше не выходит за своих, из родного города, — доверительно сообщила она. — Правда.

Уильяму не пришлось натягивать поводья: на привычном месте лошадь стала сама.

— Так ты скажи, дочка, что надо делать.

— Решительно ничего, — сказала она. — Напишу тете Энни, и тебе никаких забот.

Она повернулась в пируэте на пыльной аллее, длинные белокурые волосы захлестнули ей глаза.

— Такая уйма дел, папочка. У меня совсем нет приданого. Все получилось так неожиданно.

— И давно произошла эта неожиданность?

— За день до того, как я тебе написала. Ты, наверно, этого тоже не разобрал?

Уильям покачал головой.

— А как ты думаешь, можно мне съездить в Атланту за приданым? Тетя Энни, уж конечно, знает, что к чему.

Он только молча кивнул. И пошел за ней в дом, не стал звать слуг, сам внес ее единственный чемодан, впервые почувствовав себя старым, отяжелевшим, усталым. Та самая малютка, которую он нянчил на руках, — это она мочила ему колени, срыгивала на рубашку. Та и не та… Ноги его как будто вросли в землю. Крутые ободья ребер мешали дышать, одеревенели, как бочарная клепка. «Мне сорок восемь лет, — думал он, — а это уже старость».

Абигейл что-то говорила ему, он кивал головой, не слушал, просто соглашаясь.

Растут дети, эхом пронеслось у него в голове; он слышал это когда-то давно и ни разу не вспоминал с тех пор: «Наши дети взрослеют и теснят нас к могиле».

Уильям прошел в столовую и налил себе виски. Он глядел на светло-желтую влагу и думал про винокурню на болотах и про то, как собирался ее искать. А теперь, похоже, больше не хочет. Похоже, его уже не хватит на такое.

Он отхлебнул глоток и снова вышел на веранду. Сел в качалку, поставил виски на подлокотник. Поглядел через дорогу на свои поля, на свой лес за полями.

По крайней мере, думал он, земля — это прочно. Песчаная земля, такая знакомая, что начинаешь думать о ней, как о живой. Капризная, неподатливая, не слишком-то ласковая. Зато всегда та же, всегда одинаковая — для твоего отца, для тебя, для твоих детей. И это отрадно. Это уже утешение.

Энни Хауленд Кемпбелл прислала из Атланты пространную, многословную телеграмму. Уильям подержал в руке желтый листок и заметил Руфусу Мэттьюсу — тот был не только станционным смотрителем, но и телеграфистом: