Чтение онлайн

— Единорог — мой друг, — продолжал Валентин. — У меня есть совершенно новое ружье. Если брат мой желает, я отдам ему его.

При этом предложении легкая улыбка озарила лицо вождя.

— Хорошо! Я принимаю ружье, — сказал он. — Это отличное оружие для воина. Я даю слово исполнить просьбу моего брата. Кто тот воин, которого он желает спасти?

— Черный Кот.

— О-о-а! Я так и думал. Впрочем, не все ли мне равно. Брат мой может быть спокоен, Черный Кот будет спасен.

— Благодарю брата моего, — сказал Валентин сердечно.

— Я вижу, что у него честное сердце — он великий воин.

И, пожав почтительно руку вождя, Валентин, облегченно вздохнув, снова занял свое прежнее место.

Апачи, стоя привязанными к столбам, у которых их были пытать, наблюдали за страшными приготовлениями к лютой казни совершенно спокойно. Ни один мускул не дрогнул на их бесстрастных лицах. Их безмятежное спокойствие было настолько велико, по крайней мере с виду, что можно было предположить, что они готовятся быть лишь зрителями той страшной трагедии, в которой они, на самом деле, должны были исполнить ужасную роль.

Когда Валентин отошел от Единорога, тот отдал приказание немедленно приступить к пыткам. Но тотчас же, сделав вид, будто он что-то вспомнил, он обратился к воинам и, указывая на Черного Кота, сказал:

— Сыны мои, этот человек — вождь, и поэтому он имеет право на смерть исключительную, в которой он мог бы показать присутствующим, насколько он способен твердо и смело выносить страдания. Отправьте его в благословенные луга так, чтобы воины его племени, которых он встретит в будущей жизни, могли устроить ему встречу, достойную его. Завтра старики и вожди соберутся у огня совета, чтобы изобрести пытку, которая удовлетворила бы его. Отвяжите его от столба.

Индейцы с восторгом приняли предложение, обещавшее им на завтра такое заманчивое зрелище.

— Команчи — хвастливые и болтливые женщины, — ответил Черный Кот. — Они не умеют пытать воинов. Посмотрим, сумеют ли они заставить меня издать хотя бы один стон, если пытка продлится даже целый день.

— Собаки-апачи умеют лаять, — сказал холодно Единорог. — Но если язык их и длинен, то зато храбрость их коротка. Завтра Черный Кот будет плакать, как бледнолицая девушка.

Черный Кот пренебрежительно пожал плечами. Команчи продолжали неистовствовать от восторга.

— Отвяжите его, — вторично приказал Единорог. К вождю апачей подошли два воина. Они развязали веревку, которой он был привязан к столбу, плотно связали его самого по рукам и ногам и бросили под дерево. Черный Кот не сделал ни одного жеста, ни одного знака, которые обнаружили бы, что он испытывает хотя бы малейший гнев.

Обменявшись с Валентином взглядом, Единорог стал во главе небольшой группы воинов, которые, подойдя к пленным, разместились возле них полукругом. Женщины встали напротив. Заиграла индейская музыка, и пытка началась.

Женщины и воины стали плясать вокруг пленных, и каждый, проходящий мимо, срезал у них длинными ножами куски живого мяса. Нанося эти раны, индейцы остерегались вонзать ножи слишком глубоко, чтобы жертвы не умерли тотчас же, что неприятным образом лишило бы их удовольствия как можно дольше видеть их муки, которые они предвкушали с наслаждением. Апачи улыбались своим палачам и возбуждали их ярость, говоря им, что они совершенно не умеют пытать своих врагов и что раны, наносимые им, не сильнее, чем укусы москитов, и что апачи в этом деле гораздо более ловкие, и что многочисленные команчи, попавшие к ним в плен, были подвергнуты гораздо более жестоким страданиям.

Сами несчастные имели в это время вид, внушавший ужас и сострадание: тело каждого из них представляло собою сплошную рану, из которой ручьями сочилась кровь.

Команчи все более и более приходили в экстаз, слыша оскорбления, которые пленные наносили им. Вскоре они пришли в ярость, граничившую с безумием. Из толпы выскочила вдруг женщина и, бросившись к одному из пленных, слова которого были наиболее едкими и оскорбительными, своими длинными острыми ногтями выцарапала ему глаза и тут же проглотила их, говоря:

— Собака, ты больше не увидишь солнца.

— Ты вырвала у меня глаза, но ты оставила мне язык! — сказал пленный с улыбкой, на которую было ужасно смотреть. — Я тот человек, который проглотил трепетавшее сердце твоего сына, когда он забрался в мою хижину, чтобы выкрасть моих лошадей. Делай что хочешь, я заранее отомщен.

Женщина, взбешенная до крайности этим последним оскорблением, подскочила к пленному и вонзила ему нож в сердце. Апач пронзительно вскрикнул, захрипел в предсмертной агонии и упал, произнося слова:

— Я ведь говорил, что вы не умеете пытать ваших врагов, собаки, кролики, воры!

С этими словами он умер.

Команчи действовали все бесчеловечнее и все яростнее терзали несчастных пленных, и хотя большинство из них уже умерло, они продолжали колоть их трупы до тех пор, пока они не превращались в бесформенные окровавленные груды из мяса и костей. Тогда с них сняли скальпы, а сами они были брошены в вырытые для этой цели ямы. После этого команчи плясали и выли у костров до тех пор, пока голоса их не охрипли и сами они не выбились из сил и не попадали от изнеможения на землю, несмотря на возбуждающие звуки барабанов и дудок. Вскоре все женщины и мужчины, опьяненные запахом и видом крови, пролитой в этой ужасной бойне, заснули на площади, лежа где попало.

Несмотря на почти невыносимое отвращение, которое испытывал от этой сцены Валентин, он оставался все время свидетелем ее, намереваясь защитить Черного Кота в случае, если команчи в припадке безумной ярости вздумали бы пытать и его.

Предосторожность эта не была излишней, и если бы он несколько раз энергично не вставал между пленным вождем и апачами, то Черный Кот также стал бы жертвой ненависти своих врагов, ненависти, достигшей наивысших пределов.

Когда лагерь погрузился в тишину и все заснули, Валентин осторожно подошел к тому месту, где лежал связанный вождь апачей.