Степные боги
Шрифт:
Он ткнул репортера кулаком в бок, тот сморщился и вопросительно посмотрел на председателя.
Председатель вздохнул, покачал головой, но потом все же кивнул, разрешая сфотографировать и размалеванную тетку тоже.
– Для истории, Настюха! – заорал одноногий, когда репортер опустил свою камеру и выпрыгнул из брички на землю. – Герой Советского Союза домой вернулся! Я тут теперь устрою! За каждый лагерный годок ответят мне, суки! Я покажу им веселую жизнь!
Он привстал, развернулся и, упираясь своим единственным коленом в сиденье, погрозил кулаком куда-то назад, как будто виноватые в его нелегкой судьбе то ли ехали на телеге позади него, то ли прятались где-то в степи.
Под шумок Петька тихонько соскользнул с брички и, нырнув за нее, тихой сапой направился к своему японцу и Соколову. Ефрейтор продолжал сверлить взглядом тетку Алену, которая его совсем как будто не замечала. Она без конца прижималась к своему огромному, как гора, мужу, поправляла на нем то ремень, то гимнастерку, то зачем-то даже медали, и они позвякивали в ответ, сверкая на солнце.
– Ты куда? – заорал одноногий, увидев Петьку уже рядом с ефрейтором. – А ну, давай обратно! В Разгуляевку едем! Гулять будем!
– Я не могу, – сказал Петька, щурясь от солнца. – У меня друг помирает.
– А-а, друг… – осекся одноногий. – А чо с ним?
– Не знаю. Вот доктора к нему японца ведем.
– Ну, ладно, – одноногий махнул рукой. – Еще свидимся. Бывай!
Он опустился на сиденье и толкнул дядю Игната.
– Пошел!
Передняя бричка тронулась, а следом за ней пошла и вторая. Тетка Алена наконец бросила украдкой взгляд на ефрейтора Соколова, а гармонист, сидевший на облучке рядом с кучером, как будто только и ждал этого. Быстро склонившись к ее мужу, он что-то шепнул ему на ухо. Отец Леньки Козыря завертел головой, начал привставать, как будто хотел выскочить из брички, но тут ее немного качнуло, и он рухнул обратно на сиденье.
В этот момент одноногий вдруг заорал:
– Стой! Стой!
Брички остановились, и Ленькин отец опять зашевелился, пытаясь вырваться из цепкой хватки своей жены. Тетка Алена висела на нем, как собачонка, вцепившаяся в медведя. Бричка под его тяжестью заскрипела, накренилась, и тетка Алена в отчаянии закричала на кучера:
– Пошел! Пошел!
Тот хлестнул лошадь кнутом, и его бричка, царапнув переднюю, обошла ее справа. Затем она еще раза два покачнулась, набрала скорость и скрылась в клубах пыли, уносясь к Разгуляевке под веселый свист, перебор вновь ожившей гармони и уже едва различимую на таком расстоянии матерщину.
– Слышь! Тебя как зовут? – закричал одноногий Петьке.
– Меня? – сказал тот. – Петька.
– Молодец! Хорошо назвали. У меня дружок на фронте был Петька. Убили его. Вот такой был мужик!
Одноногий показал большой палец и махнул Петьке рукой.
– Бывай!
Дядя Игнат хлестнул своего коня, тот пошел вперед, а одноногий продолжал смотреть на Петьку сквозь облако пыли, нетрезво покачиваясь над верхним краем брички.
Когда телега с репортерами тоже скрылась из глаз, ефрейтор Соколов, который долго стоял на месте и обдумывал какую-то важную мысль, наконец развернулся и, ничего не сказав, пошел обратно в сторону лагеря.
– Дяденька, – растерянно позвал его Петька. – Нам в Разгуляевку надо…
– Тебе надо, ты и иди, – ответил ефрейтор, даже не обернувшись.
– А японец?
– Сам вернется, не маленький.
Петька еще секунду смотрел ефрейтору вслед, а затем повернулся к Хиротаро.
– Пошли, – сказал он. – Чего встал? Нам Валерку лечить надо.
Глава 14
В самой Разгуляевке Хиротаро ни разу не был, поэтому, войдя в деревню, с интересом начал озираться по сторонам. Впрочем, смотреть особенно было не на что. Покосившиеся за войну заборы, позеленевшие от мха и даже проросшей на них травы крыши, заросли лопухов, разбитая – вся в колдобинах – улица, пара тощих собак да какой-то пьяный старичок, безмолвно танцующий на краю большой лужи. Кроме этого одинокого старичка, на улице больше никого не было. Деревня как будто вымерла, и только с дальнего ее конца доносился визгливый и уже слегка пьяный голос гармони.
– У Нестеровых гуляют, – сказал Петька, не сбавляя шаг. – Или у тетки Натальи. Сейчас Валерку вылечим, я тоже туда пойду. А ты домой, в лагерь. Понял? В лагерь пойдешь сам. Некогда мне с тобой. Понял?
Разговаривая с Хиротаро, Петька невольно повышал голос, и от этого посреди совершенно пустой улицы они выглядели еще более странно – пошатывающийся от измождения пожилой японец и кричащий на него мальчик.
– Понял меня? Один обратно пойдешь! Один!
В подтверждение своих слов Петька показал Хиротаро грязный указательный палец, и тот послушно кивнул.
– Один. Хоросо.
– То-то же. Только Валерку сначала мне вылечи. Не надо, чтоб умер. Понимаешь? Живой надо, чтоб был.
– Зивой, – повторил Хиротаро.
– Да-да, живой. Нельзя ему умирать. Победа у нас, видишь?
Хиротаро снова прислушался к звукам гармони, и в этот момент из дома, мимо которого они проходили, прямо им под ноги стрелой вылетел маленький белобрысый мальчик. Врезавшись на полном ходу в Хиротаро, он отлетел к большой луже, моментально вскочил на ноги и как ни в чем не бывало, даже не оглянувшись на внезапно возникшее на его пути препятствие, умчался туда, откуда доносились звуки веселья.
Опешивший от неожиданной атаки Хиротаро продолжал сидеть в пыли, впрочем, уже с любопытством разглядывая дом, откуда выскочил опоздавший на праздник мальчишка. Его внимание привлекло небольшое круглое зеркальце, закрепленное над давно не крашенной и поскрипывавшей на сквозняке калиткой. Потемневшая и треснувшая поверхность зеркала была покрыта защитными даосскими знаками.
– Буряты здесь жили, – сказал Петька, увидев, куда смотрит японец. – До войны еще. Потом все куда-то ушли. Говорят, место для них тут плохое. Таких зеркальцев еще штук пять по Разгуляевке висит… Ты давай поднимайся. Чего расселся-то?
Хиротаро с трудом встал на ноги и подошел поближе к калитке, чтобы рассмотреть знаки. Много лет назад он уже видел такое зеркальце. Это был старинный даосский оберег от злых духов.
– Пошли скорей! – нетерпеливо дернул его за рукав Петька. – Потом посмотришь.
Он быстро пошел по пустынной улице, а Хиротаро, ковыляя за ним, продолжал думать о защитных талисманах на треснувшем зеркальце. Ему хотелось зарисовать их потом в свою тетрадь, и он старался запомнить в деталях хотя бы один из них.